Инесса Ципоркина (inesacipa) wrote,
Инесса Ципоркина
inesacipa

Categories:

Дао критика. Часть четырнадцатая: производственный роман


Пожалуй, ко всему этому циклу стоит прибавить разбор среднестатистического производственного романа. Ибо производственные романы — наше все. Особенно любовно-производственные романы. Молодые авторы их обожают. Да что там, в основном только их и пишут, разбавляя производство квестами и эротикой. Или порнографией, смотря по тому, какое у младоавтора представление о любовной линии.

Что такое производственный роман? В большинстве случаев это описательное произведение, в котором свалены в кучу:
а) производственный процесс, от которого читатель гарантированно далек — например, выплавка стали (между прочим, специалиста по стали я в своей жизни встречала один раз — и то не в реале, а у себя во френдах, притом, что я человек старой закалки, в студенческие годы на Туполевском заводе работала);
б) конфликты энтузиастов с косными чиновниками и откровенными саботажниками, трения специалистов с бюрократами — почему-то спец, даже если он агент с лицензией на убийство, никогда не может грохнуть чиновника и спокойно заниматься делом (мечты, мечты, где ваша сладость...);
в) любовь.

При этом конфликт произведения составляют все три аспекта: и сталь-то плавится через жопу раз, и чиновники цветут махровым цветом, передавая эстафету саботажникам, и любовь между главным улучшайзером-оптимизатором процесса и его руководством всё никак не сползет из гражданского сожительства в законный брак.

Производственный роман в первую очередь хорош тем, что за матчастью можно спрятать целый Эверест недоделок и слабых мест, завалив читателя деталями производственного процесса. Этот же процесс сойдет и за сюжет, благо полным-полно критиков еще с советских времен путает писательство с описательством.

Так, награжденный последним "Русским Букером" роман "Крепость" Петра Алешковского, археолога по профессии, имеет главным героем археолога. Разумеется, костяк произведения составляют своеобычные археологические дрязги и пьянство. Музейщик-мафиози, крепко ненавидящий местную археологическую экспедицию, противостоит энтузиасту-копателю, отличному специалисту, но пьянице. Специалист, пока не пропиты последние мозги, стремится откопать что-нибудь исторически значимое, а в свободное время "смотрит ковер" — сны с участием татаро-монгольского ига и степной вольницы. Кровь, оружие, лошади.

В промежутках совсем уж несуразными вставками показана всепьянейшая российская глубинка, в которой человеческий разум встречается так же редко, как дорогие алкогольные напитки. Чувствуется знание вещей с весьма определенных позиций — с позиций археолога, годами бухавшего в экспедиции с местным населением. Признаюсь, как человек, отдавший несколько лет раскопкам, немало начальников не столько ездило копать, сколько отправлялось на все лето в полуофициальный запой: пока лаборанты и замначотряда машут кирками, лопатами и кисточками, начотряда не просыхает. При таком раскладе скучнейшее пребывание в палатке возле ямы раскопа превращается в череду фантастических видений, а местные жители, уродливые карлики в калошах, с бутылями самогонки в руках — в волхвов с дарами.

Попытка превратить экспедиционное видение алканавта в произведение искусства сама по себе ни плоха, ни хороша, мало ли от каких веществ у писателя вдохновение просыпается? В этом плане писатели свободней простых смертных, поскольку имеют в виду создание нетленки. Одно плохо — киряет большинство творческих личностей, а нетленку создают единицы.

За пределами нетленки, в рамках конъюнктуры для производственного романа используются два вида "заманух" — бытовуха и экзотика.

Первое — описание труда, знакомого предполагаемой целевой аудитории. Некогда советские писатели ездили "в народ" и собирали материал на местах, выясняя, как выглядит производственный процесс, пусть и с точки зрения дилетанта, расспрашивали специалистов и пытались в своих романах не погрешить если не против истины, то хотя бы против реальности. Разумеется, специалисты находили в романах ошибки, некоторые, самые наивные, писали авторам книг уже после публикации: измените то-то и сё-то, вы неправильно описываете положение закрылок или цвет труб газопровода — но, думается мне, их голоса уже никто не слышал. Автор рассказал историю из жизни простого человека (простыми у нас отчего-то считаются все люди, работающие руками, хотя уровень интеллекта отдельных представителей этой социальной группы запросто может превышать уровень интеллекта выпускника Сорбонны), получил похвалу от властей и положительную критику за свое доброе (пусть и слегка презрительное) отношение к народу, за прославление дояров-столяров-сталеваров — и всё, автор отдыхает и готовится к новым свершениям при помощи доброй старой бухлотерапии.

В наши дни жизнь рабочего или крестьянина перестала быть всем знакомым делом. Вокруг "негородских" начали клубиться несуразные легенды, навеянные, возможно, тем, что ездить за материалами нынче накладно, да и нафига? Накрутить бессмысленной и беспощадной ахинеи — а потом на брезгливое недоумение со стороны людей грамотных заявить, что это, мол, бурлеск!

Так делала незабвенная Колядина, у которой не только "хмельную сулему" пьют, но и картофель едят на Руси аж в XVI веке и, кажется, до открытия Колумбом Америки. Думаю, так же сделает и ее полноправный преемник Гиголашвили, автор столь же малограмотного псевдоисторического романа, украшенного размышлениями Ивана Грозного о "мерзлой картохе в погребе". Правда, уже после открытия Америки, в 1575 году. Возможно, к подобному приему прибегал и забытый богом и людьми лауреат "Русского Букера" Андрей Дмитриев со своим опусом "Крестьянин и тинейджер", где в крепком крестьянском хозяйстве нет ни бани, ни сортира. Главный герой, крестьянин Панюков ходит мыться за восемь километров, а выгребную яму роет только для гостя: "Пока Гера спал, Панюков вырыл на задах огорода выгребную яму и соорудил над ней сортир. Гера отважился спросить у Панюкова, как он доселе обходился без сортира, и тот ответил без смущения, но отчего-то говоря о себе «мы»:
— Нам это ни к чему; мы в хлеву ходим, с верхотуры; куда корова ходит, туда и мы, и убираем за собой и за коровой; а ты — да ну тебя! — ты еще свалишься к корове с верхотуры, хребет сломаешь, отвечай потом; вот и построил, как в отеле; пользуйся
".

Вы меня, конечно, извините, гражданин Дмитриев, но вы когда в последний раз корову-то видели? И кто вас учил в хлеву срать? Кто этот феерический оптимизатор крестьянского быта — и когда он последний раз принимал свои таблетки? Вопросов к Колядинам и Гиенишвилям у меня нет — изучать русскую историю подобным существам неинтересно, а жюри "Русского Букера" только и ищет, каким несъедобным варевом накормить читателя, доказывая: публика дура, а оно, жюри, умное. Вот только ни исторических, ни естественных наук не знает, да и на премию выдвигает существ с шизофазией и шизофренией, хорошо известных в своей тусовочке, используя так называемый метод перекрестного опыления. Поди плохо!

Таким образом, бытовухой, всем известной, узнаваемой и с помощью узнавания притягивающей читательские массы, в наше время стал считаться быт офисного планктона. Описывают его многие — от Пелевина до фикеров. И что смешнее всего, в одном и том же ключе: пелевинские персонажи для увеселения офисных будней кокаин с ковра нюхают (а уборщица его по утрам из ведра подсыпает), а фикерские страдальцы призывают высшие сущности, чтобы те унесли их душеньку вдаль от родимой конторы, за высокие горы за красные помидоры, в параллельные миры. Ну а если фантасмагории, бурлеска и некого абстрактного "офиса вообще" автору не помстилось, он без затей переписывает сериал из офисной жизни. Притом большинство писателей ни в каких конторах не работает, бизнесом не занимается, а перекладывание бумажек им, как Марам Багдасарян, можно только по суду навязать. Сами они в бумажках ничего, кроме непонятных закорючек, не видят.

Вторая замануха выглядит как описание экзотичных профессий или экзотического образа жизни. Специальность, в которой есть нечто притягательное для мелких школьников и инфантильных манагеров. Подвиги пожарников-полярников-ударников (без понимания, что такое "ударник"), развлечения мажоров-экстремалов-адреналиноманов, рассказы наемников-летчиков-подводников. В опусах подобного рода практически никогда не брезжит литература. В них всё — байки. Экзотическая профессия, признаюсь, легко описывается по нескольким даже не книгам, а постам в ЖЖ. В соцсетях можно найти людей, побывавших где угодно и написавших о своем путешествии прелюбопытные заметки, с фотографиями, со свежим восприятием, с рассказами о разных уголках земли. Вплоть до тех, которые кажутся неприступными.

Однажды, разыскивая информацию для книги, я наткнулась на блог человека, побывавшего на венесуэльских тепуи — там есть пост о турах на вершину столовой горы, съемки ее вершины, фотографии "отелей" — каверн на отвесной стене, где разбивают лагерь туристы-экстремалы, ролик со съемками причудливых скал из песчаника, черного от "пустынного загара" и живущих в верхних слоях камня микроорганизмов... Благодаря таким постам и роликам можно написать целую главу или рассказ, придать ему правдоподобие, живость и яркость (например, описав вечерний вылет скальных козодоев-гуахаро, о котором в посте лишь упоминается, однако гугл вам в помощь, писатели!).

Но сделать из этого роман не представляется возможным. Для романа нужно знание внутренних проблем и возможных конфликтов данного уголка вселенной. Нужно представлять, чем здесь живут люди, а не только местные жабы-эндемики. Кроме любопытных деталей желательно знать механизм процесса, а главное, цель и смысл его работы. Из этого смысла можно извлечь и идею для романа.

Ну, словом, у писателя, как всегда, задачи писательские, а не описательские. Описательством может пробавляться репортер, записки может составлять натуралист, блогер может писать посты — это норма, это задача, соответствующая установленной планке. У писателя задачи другие.

Подробности производственного процесса, с которым ты ни капли не знаком, могут хотя бы заинтересовать новизной. Зато романы о вещах знакомых предстают перед тобой голыми, как есть, без прикрывающих срамные места фиговых листочков "экзотичности". Вот почему романы об ученых-историках, археологах, художниках, архитекторах, а также о писателях, критиках, книгоиздате лично для меня похожи на помывку операционной сестры в общей бане где-нибудь в Германии или в Японии — ничуть не смущающая и не интересная орда голых тел, чьи недостатки и болячки рано или поздно приведут хозяев этих тел на операционный стол или на стол железный, в морге.

Поскольку этот пост — дао критика, а не писателя, спрошу: что анализировать в подобном романе? То же, что всегда анализируют сетекритики — люди, далекие от литературоведения, как кабинетные ученые от народа, а именно знание матчасти. Подобного рода критиков иронически называют заклепочниками, но что поделать, если множество авторов не пишет ничего, стоящего обсуждения с художественной точки зрения? И начинается вся эта байда на тему, каким концом метлу вставлять да на какую викку молиться. Вы сами-то видите, что делаете предметом обсуждения, господа хорошие?

Поневоле начинаешь искать что-то, скрытое под антуражем, какие-то внутренние дефекты или, наоборот, достоинства действующих лиц или всей системы в целом. Точно так же и в "экзотическом производственном романе" хочется обнаружить нечто, не видимое глазом, иначе зачем читать измышления средней руки фантазеров, когда можно поглядеть фотографии и ролики очевидцев?

Вот так, с увеличением числа источников информации у литературного произведения все меньше возможностей подменить художественную задачу документальной, информационной. Следует помнить об этом, дорогие мои младоавторы.
Tags: авада кедавра сильно изменилась, дао писателя и критика, пытки логикой и орфографией, сетеразм, уголок гуманиста, философское
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 155 comments