Инесса Ципоркина (inesacipa) wrote,
Инесса Ципоркина
inesacipa

Categories:

Дао критика. Часть двенадцатая: бабья проза


Выражение "женская проза" давным-давно вошла в окололитературный обиход как удобный ярлык, выводящий за грань приемлемого практически любую книгу, написанную женщиной.

Писательница Светлана Василенко пишет о женской прозе в предисловии к первому выпуску альманаха "Я научила женщин говорить...": "Пять лет назад я закончила Литературный институт, закончила с отличием, мой институтский рассказ «За сайгаками» был напечатан в «Литературной учёбе» и сразу принес мне известность и даже славу в литературных кругах, критики назвали его лучшим рассказом года — казалось, литературная и профессиональная будущность мне обеспечена. Но после института я столкнулась с довольно стойким и мощным сопротивлением. Меня не брали на работу в редакции журналов... Мы были фанатиками литературы, фанатиками прозы, для многих из нашего поколения писательский труд — свят, он похож на почти религиозное служение Слову. Но тут меня поджидали неожиданности. Редакции, куда я относила свои рассказы, мне стали отказывать. Редакторы-мужчины говорили мне: «Это бабья проза! Пойми, мы не можем печатать все эти ваши бабьи сопли-вопли!» Или: «Ты пишешь о женщинах. Но ваши чисто женские проблемы никому не интересны»..." — и даже если бы они говорили чистую правду, как в головы этих бруталов, этих пацанов втемяшилось, что "чисто женские проблемы" неинтересны читательницам?

"Все эти слова говорили мне не чужие люди, а мои же бывшие однокурсники", — пишет С.Василенко, — "с которыми мы только что учились в Литинституте на одном семинаре прозы, и они писали похуже, были троечниками, и всегда очень высоко отзывались на этих же семинарах о моей прозе, но получив властное место в редакции, говорили уже не свои слова, а слова общепринятые: «Женщина не может написать полноценную художественную вещь. Это доказала мировая история литературы. Все имена женщин, оставшихся в истории литературы, — исключения. Исключения и Цветаева, и Ахматова»".

Действительно, то были общепринятые слова. Принятые на ура "властными троечниками", мелко, истинно по-мужски мстящими "лузерше-отличнице". С тех пор прошло (вы вдумайтесь!) треть столетия, тридцать три года. Что-нибудь изменилось? О да!

Информационная война с женщинами, пишущими серьезную литературу, перешла в новую стадию, в стадию нивелирования всего, написанного женщинами. Бездарные и бессмысленные квазижанры — иронические детективы и юмористическую фантастику, "гламурную телочкину прозу" и любовное чтиво, а также прочее самовыражение графоманок тщательно перемешали с работой профессионалов, служивших Слову. Юлия Старцева верно заметила: "«Тёлочкина прозочка» — это был подготовленный мужской ответ на прозу женскую, жестокую и резкую, с которой в начале 90-х выступили Светлана Василенко, Марина Палей, Людмила Петрушевская, Татьяна Толстая, другие женщины. Надо было выставить заводную куклу наследника Тутти, с локоточками и букольками, которая — сама боженственность — ходила бы и щебетала, щебетала, идиотка".

Таким образом художественные произведения, написанные женщинами, по умолчанию стали принимать за различные модификации любовного чтива. Если бы "Коллекционер" Фаулза был написан женщиной, его бы тоже записали в "чисто женские проблемы". Есть, само собой, и обратное движение, уравновешивающее многолетний мизогинизм — восхваление "телочкиной прозы", кто бы ее ни написал, девочка или мальчик. А мальчики очень даже не против написать то, что в фанфикшене называется драбблом. С английского это слово переводится как "осколок" и действительно не имеет самостоятельной ценности — так, набросок без начала и конца. О чувствах-с.

Пишут драбблы, выдавая их за рассказы, что мальчики, что девочки. Результат, независимо от гендера, одинаково плох.

"Ее уставшее, будто обращенное в себя лицо, маленькие, красиво и точно прорисованные, а сейчас потерявшие цвет губы, и маленькие зубки, всегда очень белые, и маленький язык во рту — этот язык, который... впрочем, ладно, ладно — и так понятно, как невыносимо он любил все это, держа в руках ее голову, дыша светлыми, влажными волосами и находя то, что видел, совершенным". Рассказ "Зима" написал мальчик Захар Прилепин. Фабула заключается в том, что главгерой ночь и утро напролет всё ходит и ходит, думая о своей любви, а наутро посылает любимую лесом. То есть водами. Паромом, в общем. Литературный редактор Сергей Лихачев иронизирует: "Никакого начала, развития и окончания чувства любви показано не было. Скорее герой должен был заявить: «Я убил и ограбил свою бабушку в холодной стране. Ты, любимая, возвращайся, а я поселюсь на этом острове «бескрайней благости» среди «стай богов», ибо без меня, лазающего по заборам пацана, невозможно «всему миру обрести единый ритм»".

"Оглядевшись по сторонам и никого не увидев, я не придумал ничего лучше, чем ударить ее по щеке и тотчас поцеловать. Во мне заговорили знания, почерпнутые из фильмов и детских сказок, когда шлепки по лицу и поцелуи поднимают с одра. После первого раза ничего не случилось, и я повторил. И снова повторил. Я впервые бил женщину, чередуя удары с ласками. Не успел я увлечься, как она раскрыла глаза", — снова мальчик, Александр Снегирев. Опус "Бил и целовал", название которого стало названием сборника, — чистой воды лытдыбр, где всё не по делу. Поток сознания, который психоаналитик разбирает за деньги. А читателю вся эта "квази-литература" за что?

Уныло-клиническая картина формирования сексуальной фиксации в бантиках и бирюльках: "Оказывается, она притворялась — просто вдруг приспичило грохнуться, валяться, чтоб подхватили, чтоб приводили в чувство.
Я смотрел на нее и почему-то не чувствовал себя обманутым. Курить, в нарушение федерального закона, не захотелось. Даже новую рюмку не заказал. Вместо этого я взял ее за волосы, притянул к себе и поцеловал. И ударил по щеке.
Желтые глаза вспыхнули. Мы все-таки выпили еще, и я ударил ее по другой щеке. И мы снова поцеловались. Так вечер и пролетел: я бил ее по лицу и целовал, бил и целовал
".

Финала нет. Идеи нет. Есть клинический случай. Чикатило тоже рассказывал, как впервые ощутил сексуальное возбуждение при виде попавшего в аварию пионера. Но если психоаналитическая история, раскрывающая выверты подсознания маньяка, читается, как триллер, то Снегирев-то куда? Куда конь с копытом, туда и рак с клешней?

Однако младоавторы-начписы не останавливаются на достигнутом — ни глупые выверты, ни лытдыбр не кажутся им достаточными, гм, экспериментами на живом читателе. Нынешние выпускники Лита не слишком отличаются от простодушных фикеров и МТА, пишущих про Мэри и Марти Сью, персонифицируя себя в самых могущественных героях и в их лице сводя счеты с обидчиками. Раньше молодые авторы считали, что литература есть служение Слову? Глупцы! Литература есть средство закрыть авторские гештальты!

Еще один мальчик, Александр Евсюков, осевший на "властном месте", пишет нечто совсем уж безнадежное — даже не психологическое, а физиологическое: "И вдруг, стоя с любимой на руках, он замер, прижав её и молча умоляя неведомо кого, чтобы такого не случилось, но ничего не мог поделать, и в напряжённой тишине она услышала звук.
— Ваня… — беспокойно прошептала она, — ты ведь пукнул?!
После частого сопения он глухо пробормотал:
— Да не-е, это я башмаком скрипнул…
— Нет, я хорошо слышала
".
И всё! И зайки врозь: "Тётя Катя дожила до восьмидесяти с лишним лет. Но с той ночи никто не вносил её на руках через порог дома. Она не вышла замуж и осталась старой девой: деятельной и хлопотливой". Еще бы она не осталась старой девой, когда А.Евсюков так обижен на бестактный женский пол!

А знаете, что смешнее всего? Читатели в комментариях этой нелепицы долго и с упоением обсуждают, каким карам следует предавать девок, нагло позволяющих себе заметить, что парень пукнул. Похоже, вся эта инфантильная безыдейная муть выплескивается в Сеть, чтобы воспитывать поколения литературных мстюнов и достойной их целевой аудитории.

Единственное преимущество любовного чтива в пацанском исполнении — сильный пол быстро сдувается и дальше драбблов не идет. Хотя... Написал же Снегирев "Веру". Увы, зря, зря оплаченная-заказанная критика сбивается в герл-группы попуганок (ПоПуГаном назвали свое объединение три девицы, каждая из которых имела свой план стать царицей, а одна даже взяла уже для этого красивый псевдоним "Хирачев" — вот оно, чутье языка, до чего доводит!) и раскручивает "шо было велено", сидя у ног "классика". Напрасно трио (в данном случае — дуэт, если только сомнительный секс-символ Снегирев не вздумает присоединится, свалившись на пол) не то писателей, не то критиков, не то начинающих жриц любви жеманничает на камеру.



Малышки-пустышки, конечно, могут верить, что маникюр-педикюр, ножки-ляжки и прочие фишки помогают впаривать нам, лохам, некачественный товар. Правда, Валерия Пустовая ("набирающий популярность молодой критик" — девица справа, с задранными ногами) сетует: "Насчёт продаж: запросто «втюхать» читателю книгу сейчас просто так, может быть, и нельзя, потому что читатели сами с усами: читатель сам любит анализировать, обсуждать, и от критика им нужен прежде всего положительный контекст для разговора, контекст для их эмоций". Каким образом критик может дать контекст, не спрашивайте. Мне кажется, особа, столь интимно сующая в камеру свои ноги, не в курсе, что контекст есть законченная в смысловом отношении часть текста. А дают не контекст, а повод (какое простое, неизячное слово, фи!).

Если же поглядеть, что пишет критика попуганского разлива про безграмотные, откровенно графоманские опусы:

— "Апатичное, как будто сонное странствие Веры по закоулкам сексуальных и социальных перверсий российского общества, следование по рукам, принятие поз и условий только на первых порах выглядит страдательной, жертвенной позицией. Вера занимается приятием, вмещением, бесконечным раскрытием себя миру, которое парадоксально преображает начавшееся было саморазрушение героини — в процесс воцеления. Именно отступаясь от личного, пристрастного, выступая за пределы страстей и корысти, повязавших всех вокруг, героиня обретает себя", — "Вера" А.Снегирева;

— "Давайте поддержим ославленное жюри и вытащим Колядину из-под парты, сознавшись, что в последнее время многим литературно образованным людям полюбились наивное искусство, простые житейские ситуации, веселые байки, авторы, пышущие удовольствием от жизни и верой в успех, и — да, что-то за всем этим доброе и большое: может, семья, может, старинная легенда, а то и Бог", — "Цветочный крест" Е.Колядиной;

— "Ни пацан, ни какой мужик не выдержат, если на уединенном берегу отроковица снимет покровы вплоть до стащенного «с длинных ног» «куска тряпья, что прикрывает то, что люди считают самым стыдным». Чего уж тут рыбалить — если рыбка поймана? Герои упускают сеть, а молодость их и любовь своего не упустят". Так, словно крашеную цыганом клячу, нам нахваливают "недооцененного" близнеца колядинского романа, "Серафима" Е.Крюковой.

Неудивительно, что авторы верят — мы такая доверчивая братия! Особенно если говорят приятное. А результат? А в результате ощущение, будто в мейнстриме нового века царит правило 34: "Порно бывает про все". Недавно наткнулась на существо с псевдонимом "Самарка" (nomen est omen: "Северная Самарка" — название свалки), которое пишет сказочную порнушку про ГУЛАГ. Героиня попадает в ситуацию, после которой реальные люди лезут в петлю или доживают с посттравматическим синдромом: мачеха попыталась главгероиню убить, дева сбежала и попала к семи гномам, то есть зэкам, решившим использовать девственницу, балованную папину дочку, в качестве шлюхи: "Договорились, что не чаще, чем один в день, и что если кто вне очереди полезет или грубость в этом деле проявит, то кары последуют самые суровые. Потребовал, чтобы перед тем, как идти, мылись в бане, меняли хотя бы портянки.
— Так это ж баню топить нужно каждый день! — процедил кто-то.
— Значит, будем топить, так точно
".
Да, бывало и такое. В войне и репрессиях страдали самые беззащитные — женщины, дети. В неблагополучные времена ими торговали — и продолжают торговать. Но нечто по имени Самарка пишет сказочку (а если точнее — глупейшую фикерскую порнушку со свадебкой в конце): "Они, все семеро, были трогательно нежны и учтивы. Они, страшные бандиты, уголовники, любили засыпать, свернувшись клубком у нее под боком, положив голову ей на плечо, а обе руки на грудь — как дети на мамке засыпают".

И нет, не спрашивайте меня, как можно заснуть у кого-то под боком, свернувшись клубком, положив этому кому-то голову на плечо, а обе руки на грудь. Я, в отличие от порносказочницы, понимаю: подобная поза так же невозможна, как учтивость семерых зэков, насилующих на выселках неизвестно откуда приблудившуюся ничейную девку.

Здесь Ада Самарка развернулась круче лауреата "Русского Букера" и номинанта "Национального бестселлера". В написанном ею фанфике "Белоснежка и семь гномов" намного больше примитивного вранья, нежели во всяких там "Верах" с таджикской манямбой. У Снегирева героиня сразу после спаривания сливается из повествования на волне гормонального катарсиса; а до Белоснежки-Бузи домогается — и вполне успешно — настоящий принц! То бишь капитан. И пусть развитие событий, равно как и социальный расклад в произведениях Самарки (а сказок она перепортила предостаточно) напоминает самый убогий сетевой фанфикшен и столь же убогий лагерный шансон, подобное сродство не останавливает журналы "Октябрь" и "Новая юность".

Современный писатель, гордо плавающий туда-сюда в русле мейнстрима, даже любовное чтиво пишет вторичное. Напоминая то сказочников, описывающих чудесный исход типовой ситуации (в просторечии именуемой "жопа"), то позабытую публикой, а может, позабывшую про публику деву присноблаженную (поясняю для писателей-читателей нашего отнюдь не золотого века: присноблаженный — "достойный постоянного прославления") Оксану Робски. Почему присноблаженную? А кто открыл этот ящик Пандоры с телочкиной прозой? Кого должны славить все гламурные кисо, самовыражающиеся без оглядки на собственное невежество?

Возьмем, к примеру, Анну Бабяшкину, наравне с В.Пустовой обсуждающую в "Лиterraтуре", как бы втюхать читателю книжку-другую. Свою, например. Все содержание каковой книжки можно уместить во фрагмент на первой странице: "Снисходить до общения с пансионерами мне не хотелось еще и потому, что пансион был из недорогих, и я не могла рассчитывать встретить здесь людей своего круга. Я же привыкла вращаться среди людей идейных, креативных, творческих и безбашенных — все-таки бывший журналист центральной прессы. В такую пердь и за такие деньги, как я предполагала, ссылаются неудачники, которые мало зарабатывали всю жизнь и даже не смогли дать своим детям высшее образование. Себя я считала нелепым исключением — негосударственный пенсионный фонд, в который переводилась страховая часть моей пенсии, к несчастью, лопнул". А далее, по выражению критика Сергея Морозова, "читателя ожидает мелкая возня персонажей, заполняющая триста страниц монотонно журчащего текста".

Причем это журчание не проточное, а круговое, постоянно возвращающееся к началу: сообщила героиня "во первых строках", что пишет свою первую книгу в шестьдесят лет, оказавшись в дешевой богадельне — и на второй странице тоже... сообщает, и на третьей... И все-то грозит, все-то обещает: "Если уж эти подлые твари замусоривают своими литературными сорняками все информационное поле, не давая мне вырастить на нем Розу моего Романа, то я выдерну их с корнем! Я затравлю их гербицидами литературной критики, и они освободят мое жизненное (то есть литературное) пространство. Когда в моей голове созрело это решение, я ощутила небывалый подъем. Я даже сделала зарядку, эпиляцию (хотя к старости волосы на ногах почему-то почти перестали расти), покрыла ногти пурпурным лаком, надела свои лучшие стринги и всю брэндовую одежду сразу. В таком победоносном виде я отправилась на завтрак". Заметьте — и "Роза", и "Роман" с прописной. Героиня заранее считает их не просто шедевральными, а прямо-таки сакральными. Даром что речь ее — не более чем сплошной сетевой лытдыбр.

Блогерское начало в современной квазилитературе — отдельная тема, здесь скажу лишь, что оно гробит и те невеликие способности, которые некогда имелись у самого массового из масслитовских жанров: композицию, структурированность, последовательность и связь описания событий, сиречь сюжет. Даже любовное чтиво под влиянием блогерской неряшливости превращается в ротацию глупого щебета.

Внезапно вспомнились слова персонажа романа Улицкой (также награжденного): "Читал рассказы Чехова. Очень много пишет о женщинах. И все мне кажется, что уничижительно. Как мог бы писать человек, который от женщин много плохого претерпел. Надо об этом хорошо подумать. «Анна на шее»! Как Анна, почуяв свою силу, гонит Модеста Алексеича: «Пошел прочь, болван!» Просто дух замирает. В один миг такой переворот характера! И как едет по улице — и пьяный отец, братья, с такой симпатией написаны, а она мимо... Особенно ужасно — «Тина». Такая страшная хищница. Как будто он мстит за то, что сам не может от ее прелестей отказаться! Еще и с антисемитским настроением. А ведь после Толстого, самый великий — Чехов! Здесь что-то я не понимаю — как будто вся прелесть женщин с изящными руками, с белыми шеями и завитками, из прически выпадающими, только для того и созданы, чтобы разбудить в мужчине самое низменное. Но ведь это не так!!!"

Такое чувство, будто и критик, и читатель ищет панфрейдистских ходов для интерпретации глубоких вещей, чтобы заработать модную нынче психологическую травму. Чтобы полюбить чередовать поцелуи с пощечинами и писать об этом тухлые рассказики. Те самые, в которые нынче переводят всю прозу, не только женскую. Не помышляя об откате, об обратном движении маятника.

Ты ходи, писатель-лауреат-номинант, да оглядывайся! Эвон написала Самарка ретеллинг-ремейк на "Белоснежку" — и на тебя ремейк напишут! Взять хоть Виктора Ремизова, прорвавшегося в шорт-листы "Большой книги" и "Русского Букера" — он же просто так не остановится. Уже не остановился. Процитирую еще одну рецензию Сергея Морозова: "Добившись некоторого премиального успеха с мужской прозой (роман «Воля вольная»), Виктор Ремизов решил, похоже, попробовать себя в женской. «Искушение» можно было бы назвать типовым женским романом, если бы не одно обстоятельство — слишком уж отдает лубком. Поэтому автору нужно было с самого начала не стесняться, а смело писать книжку в сказовой манере, чтобы получилось народнее, органичнее. Ну вот где-то так: «Сказ об умной девке Катеринке, как она в столишный град Москву съездила, добра нажила и отца от злого недуга спасла»".

И понеслась душа по кочкам: "А жить-то хочется. Кофий пить по ресторанам. И любви хочется, чтоб как по графу Толстому в «Анне Карениной», только без поезда.
Но беда не большая. У девки молодой капитал всегда при себе. У Настены-дуры, цена ему полушка, она его еще в школе по глупости на ветер спустила. Вот и достались ей теперь узбеки с таджиками, да азербайджанцами. А Катеринка блюла себя, греховного не помышляла. И теперь за него мужики, что наши, что бусурманские готовы чуть ли не пачки денег в огонь кидать, как Рогожин в романе Федора Достоевского. Такую силу взяла! Глянет на Катьку какой мужик — и сразу пропал. Все готов отдать за лямур с ней
". Чем не ремейк "Веры"? Только еще лучше. Да со сказочностью, да с переплясом, да с чудесатым исходом, да с моралью, да с дидактикой. Прямо как партия наказывала. И еще не раз накажет.

Ибо всякое любовное чтиво духовные скрепы с семейными ценностями должно полировать и канифолить. А уж критики-попугайки с педикюром и сами подтянутся, и тебя из-под парты вытянут, и классиком без всякой причины назовут, и ноги за тебя задерут. Ты, писатель, главное, в градус банальности попади, критик про умное, что в твоем опусе якобы имеется, соврет — недорого возьмет. В таком вот контексте.
Tags: авада кедавра сильно изменилась, дао писателя и критика, декоративный пол, литературная премия Дарвина, пытки логикой и орфографией, сетеразм, уголок гуманиста, цирк уродов
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 149 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →