Инесса Ципоркина (inesacipa) wrote,
Инесса Ципоркина
inesacipa

Category:

Дао писателя. Часть одиннадцатая: инициация бунтом

olimpiya-mane

Удивляет название и иллюстрация? Начну объяснение с очевидного: каждый талантливый человек в свое время проходит через бунт. В противном случае он рискует проснуться бездарным. Обслуживание интересов публики навязано творческим натурам в качестве нового образа профессии, но следовать этой стезей, если ты ценишь свои способности, невозможно. Попробую показать, чем оборачивается сервильность, на более чем конкретных примерах.

Для начала расскажу о некоторых особенностях так называемой "кузницы литературных кадров", она же фанфикшен.

Обнаружила на днях забавную вещь: похоже, фикеры, начинавшие лет семь-десять назад и писавшие в тогдашних традициях — в традициях самовыражения, но с большим вниманием к потребностям публики — постепенно вымирают. Удаляют дневники, закрывают доступ, вычищают аккаунты с сайтов, словом, на корню изничтожают следы своей непристойной деятельности (порой не более непристойной, чем опусы того же Сорокина и иже с ним). Повзрослели, что ли? Или решили расстаться с неосуществленной мечтой о выходе из уютной бухты фикрайтерства в большой писательский рейд?

Некоторые скажут: им, наверное, стыдно стало. За дрочилки и фапалки. Почтенные жены и матери, дети подрастают, вдруг прочтут? Ага, западные мастерапера в полтинник пишут и бойко продают "порно для домохозяек", а бедные русские фикеры стесняются даже того, что и поревом-то не назовешь — так, самодеятельной эротикой. Причем не самой плохо написанной эротикой. Особенно если сравнивать с современным фанфикшеном и... с современным мейнстримом. Но это отдельная тема, а сейчас поговорим о том, почему младоаффтары не выдерживают кризиса жанра и инициации бунтом.

Признаюсь, за годы чтения фиков я таки научилась разбираться в сортах, гм-гм, фанфикшена. И не по антагонистическому принципу "йуный аффтар — отнюдь не юный аффтар", а высматривая искры литературного дара там, где, на первый взгляд, ничего такого не было и быть не могло. Однако писательский талант можно обнаружить даже в историях с чужими героями, на чужой сюжет, в чужом сеттинге; он являет себя в как бы писателях, завязнувших в плагиате. Художественное чутье, задавленное, забитое, в буквальном смысле изнасилованное, проникает в шаблонный текст удачными фразами, нестандартными метафорами, меткими замечаниями — но, к сожалению, крупицы своего, оригинального тонут в трясине заимствованного.

Я не единожды говорила: стремление МТА приписаться к какой-либо сетевой или реальной окололитературной песочнице есть желание человека молодого (и не всегда в плане возраста, вон сколько кругом младоаффтаров за сорок) и неопытного умоститься под крылом мастера, пройти этап ученичества, понять механизм использования художественных приемов и, наконец, отыскать собственный путь в искусстве. Или хотя бы в ремесле. Однако откуда молодому автору знать, к кому он под крылышко заползти норовит — к мастеру или к жулику, пишущему компиляционную дрянь? Он ведь оценивает не качество текста и даже не уровень продаж (информацию насчет продаж издатель скрывает почище информации о том, на какие пиратские острова выводит свои счета), он смотрит на популярность писателя Имярек. То есть на частоту упоминания оного в Сети. Сами понимаете, где Сеть, где тиражи, а где художественность произведений пресловутого мастера.

Отсюда и попытки учиться у тех, у кого учиться нечему — у масслита, пузырящегося на гребне последней волны. Или у монстров фандома, доживающих последние годочки в Сети. Потому что неизбежно накатит взросление, станет стыдно за разнузданность своего воображения, взбодренного чужими образами, словно дрожжами. Не факт, конечно, что монстры фандома (чьими работами фикеры оправдывают само существование фанфикшена) выжили бы, будучи выпущены не то что в далекие моря, но и в нашу местную Амазонку, полную пираний, анаконд и крокодилов. Беднягам, чтобы окочуриться (то бишь удалить все свои аккаунты и бросить все свои девичьи художества), хватило бы стандартной инициации.

Этот болезненный обряд публика устраивает всем новаторам, действуя не первый век по единому образцу. В качестве примера опишу, как испытывали на прочность художника Эдуарда Мане.

Сейчас эту историю помнят в основном специалисты. Упомяни "Завтрак на траве" или "Олимпию", искусствоведы дружно кивают: о да, самые скандальные картины на свете! Хотя в них, по размышленьи зрелом, нет совершенно ничего скандального. Всего лишь пара натурщиц, в свое время известных всему Парижу.

Все началось, когда парижский Салон отверг большинство работ, предложенных на конкурс, и по соизволению Наполеона III работы, "признанные слишком слабыми для участия в конкурсе награжденных", были выставлены отдельно. Выставку прозвали "Салон отверженных", он-то и явил миру первую "оскорбительную для добропорядочных людей" картину Эдуарда Мане — "Завтрак на траве". Сам Наполеон III счел ее неприличной: рядом с одетыми мужчинами была изображена обнаженная женщина (и даже две). Не нимфа рядом с сатирами и/или богами, а земная женщина. Тут бы Мане и залечь на дно: оскорбил обывателя (особенно обывателя-президента-императора) — беги или срочно исправляйся! То есть сделай публике красиво, но так, как хочет публика, а не ты.

Однако художник не образумился и вскоре написал "Олимпию", где еще одна земная женщина показывала публике, что она богиня.

Публика окрестила "Олимпию" "батиньольской прачкой" (мастерская Мане располагалась в парижском квартале Батиньоль), а газеты назвали ее нелепой пародией на тициановскую "Венеру Урбинскую".

venera-ticiana

Что особенно смешно, Тициан использовал те же приемы, что и Мане: на его картине изображена современница художника и, возможно, его любовница (которую Тициан изобразил по меньшей мере на трех полотнах). Словом, опять-таки не богиня, а земная женщина во вполне земной истоме. Композиция традиционно-ренессансная: обнаженная натурщица лежит на ложе вполоборота к зрителю, задняя кулиса заполнена пейзажем и второстепенными персонажами.

Тициановскую композицию Мане упростил, оставив большую фигуру негритянки и маленькую — напуганной черной кошки. Также Мане обошелся без истомы, предпочтя спокойное достоинство, которое, подозреваю, и возмутило публику до глубины души. На картине Мане в современном парижском интерьере на кровати возлежит простолюдинка в модных туфельках (и это практически всё, что на ней надето), ее широкоскулое лицо, большая голова на тщедушном теле, не слишком правильные пропорции тела делают девушку похожей на кошку (идея картины пересекалась с метафорой Бодлера "женщина-кошка"). Но главное — отсутствие заискивания, зазывности или смущения, то есть четких указаний со стороны художника, кто перед зрителем: юная жена, проститутка в борделе или невинная дева.

И разразился невиданный скандал! Официальная критика называла "Олимпию" безнравственным вторжением в жизнь: "Никогда и никому еще не приходилось видеть чего-либо более циничного, чем эта "Олимпия", "Это самка гориллы, сделанная из каучука", "Потаскуха, возомнившая себя королевой", "Искусство, павшее столь низко, не достойно даже осуждения". Администрация Салона поставила у картины военный караул, но толпа, "хохоча, завывая и угрожая тростями и зонтами", не расходилась, несколько раз солдатам приходилось обнажать оружие, отгоняя плюющихся и матерящихся ценителей искусства и защитников нравственности. Сотни их торчали в "Салоне отверженных" с утра пораньше, демонстрируя свою гражданско-эстетическую позицию. Так и представляю, как за утренним кофе очередной эстет, набивая рот круассанами, предлагал своей миленькой маленькой женушке или не менее миленькой маленькой содержанке: "А пойдем в Салон отверженных, в батиньольскую прачку поплюемся? А то ишь, разлеглась, сука, как королева прям!"

В конце концов картину повесили над дверью последнего зала в Салоне, на такой высоте, что она почти скрылась с глаз. Французский критик Жюль Кларети (кто это был? и кто его помнит, кроме узких специалистов, изучавших биографию Эдуарда Мане?) восторженно сообщал: "Бесстыжей девке, вышедшей из-под кисти Мане, определили наконец-то место, где до нее не бывала даже самая низкопробная мазня".

Толпу бесило еще и то, что Мане не сдался. От него отворачивались знакомые, на него ополчились газеты. Немногие из друзей отважились публично выступить в защиту художника. Эдгар Дега (тоже участник "Салона отверженных") сказал: "Известность, которую Мане завоевал своей "Олимпией", и мужество, которое он проявил, можно сравнить только с известностью и мужеством Гарибальди".

После закрытия Салона "Олимпия" четверть века простояла в мастерской Мане, где ее могли видеть лишь близкие друзья художника. Ни один музей, ни одна галерея, ни один частный коллекционер не захотели ее приобрести. При жизни Мане так и не дождался признания "Олимпии". Эмиль Золя писал в газете "Эвенмен": "Судьба уготовила в Лувре место для "Олимпии" и "Завтрака на траве", но сколько же лет понадобилось, чтобы его слова сбылись... "Олимпия" едва не ушла в руки богатого американца, который пожелал приобрести картину за любые деньги. Друзья Мане открыли подписку и собрали 20 000 франков, чтобы выкупить картину у вдовы Мане и подарить государству. Оставалось уговорить государство принять дар: тогда произведение полагалось выставить в музее. На то и был расчет.

"Олимпию" выставили, но отнюдь не в Лувре, а в Люксембургском дворце, где ее видело ненамного больше народу, чем в мастерской ее создателя. И только в 1907 году, ночью, украдкой картину перенесли в Лувр. В 1947 году, когда в Париже был открыт Музей импрессионизма, "Олимпия" заняла в нем место, положенное ей по праву. С момента написания картины прошло 84 года.

Что можно извлечь из этой истории? Нехитрую задачу, стоящую перед всяким молодым автором (Эдуард Мане, когда писал "Олимпию", был тридцатилетним молодым человеком, а отнюдь не маститым старцем, уверенным в собственной победе): либо ты повинуешься толпе и трепещешь перед ее недовольством (не говоря уж о ее гневе) — либо стоишь на своем всю жизнь и, возможно, умираешь с ощущением "Я проиграл".

В первом случае тебе выпадет десять-двадцать лет поглаживаний и причмокиваний: "спасибо, подрочил", "подо мной сгорел стул", "аффтар, вы сделали мой день", "проду-проду" и прочий сладкий фидбэк. Но однажды вы обнаружите, что остохерели сами себе. И неважно, что вы там писали — веселенькую ЖЮФ или кровавенькую жесть. Вы испишетесь, как и всякий, кто без малейшей иронии напевает "Издательскую застольную" Лоренса Даррелла:

"Можешь, Боже, забрать свою искру,
Я расстанусь с ней без вопроса,
Оставь лишь способность выдать
Струю словесного поноса.

Моим книгам плевать на ушаты грязи,
Моей славе не будет сноса,
Пока я смогу выдать
Струю словесного поноса
".

Во втором случае ничего-то вам не гарантировано. Может быть, что-то из отвергнутых современниками трудов войдет в те самые анналы мировой культурной памяти, куда мечтает попасть всякая творческая натура. А может быть, вашим друзьям не хватит упорства собрать по подписке несколько тысяч франков и впихнуть ваше произведение в руки высокому покровителю. Или друзей у вас не будет, раз уж вы такая бука, не хотите делать публике красиво. Или самой публики не будет, она вымрет так же, как вымирают исписавшиеся, иссякшие, иссохшие таланты, пытавшиеся угодить этому многоглазому, но безмозглому чудовищу, считающему себя мерилом всякого искусства, — толпе.
Tags: авада кедавра сильно изменилась, дао писателя и критика, искусство для неграмотных, история солжет как всегда, пытки логикой и орфографией, сетеразм, уголок гуманиста, философское
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 165 comments