Инесса Ципоркина (inesacipa) wrote,
Инесса Ципоркина
inesacipa

Categories:

Серафим Семикиил. Часть вторая

mercy_by_one_vox-d4g61k2

Закончила обещанную вторую часть "Серафима Семикиила" к "Чепухе" - и прошу заметить, уложилась не только в назначенные самой себе сроки, но и в максимальный объем с точностью до 10 знаков - 39 990 знаков как отдать! Вот что значит издательская выучка, не задушишь, не пропьешь. :) На мой взгляд, у меня (как и всегда) многовато мифологии в рассказе, но в этих играх в зомби плюнь - в языческое божество попадешь. К тому же если кто не совсем недогадливый, поймет, кто у нас в Сети Вотан.

- Места вроде знакомые, – рассеянно заметил Семикиил. – Уж не Носгот ли, часом?
- А Великий Админ его знает, – махнул хвостом Кэп. – Я в графике не разбираюсь.
- Что ж, – вздохнул демон. – Пошли.

И они пошли.


* * *

Дорога была длинная и все время в гору. Серафим терпеть этого не мог – карабкаться вверх, сопя и потея от напряжения, в тренажерке выбирал любые нагрузки, кроме лестниц. А тут под ногами точно пандус бесконечный простерся, ввысь и ввысь, до самого неба. К тому же, как выяснилось, нет проводника хуже говорящей собаки. Даже удивительно, что во множестве мифологий именно псы и провожают души – зачем? Чтобы показать умершим: будет только хуже?

В пути Кабыздох болтал и бегал кругами. Есть такие докучливые спутники, кому гораздо комфортнее в действии, чем в бездействии. Вертятся под ногами, поют и шутят, играют и резвятся. Словом, делают необходимость двигаться еще мучительней для тех, кому бездействие милее действия. Семикин с трудом подавил желание развернуться и пойти под горку. И в этот момент…

- Смотри, смотри! – тявкнул Кэп, отвлекшись от задирания лапы на очередной куст. – Да не туда, дубина, вверх смотри!

Серафим покорно глянул вверх и присвистнул.

Пожилой мужчина, а попросту старец, похожий на Зигмунда Фрейда, обросшего длинной седой бородой, висел на узловатом дереве с шипами. «Тис», – любезно, словно вышколенный секретарь, подсказала память, – «Ядовитый и одновременно съедобный – удивительное совмещение качеств, не правда ли?» Семикин помнил, что этот условно-съедобный тис использовался скандинавской мифологией в качестве мирового древа. Иггдрасиля. Значит, прибитый к стволу, как бабочка к расправилке, был не кто иной, как Один.

- Вотан, Вотан! – пролаял Кэп, виляя хвостом. Семикин поморщился: ему претила щенячья радость при виде мертвого тела с торчащим из него древком в царапинах – видать, бедняга скреб копье ногтями, пытаясь вырвать из тела, пока не умер. – Просыпайся, старый лгун.

Тело завозилось и потянулось, как будто не на дереве висело, а лежало на кровати.

- Новенького привел? – осведомился старик. – Держи! – И ловко бросил адскому псу… косточку. Тот, подпрыгнув, поймал ее и бодро потрусил по тропинке.

Ошарашенный Семикин не пошел следом, а вместо этого глупо спросил:

- Может быть, вам помочь?
- Кто бы тебе самому помог, – проворчал Вотан, посмурнев. Однако смилостивился, кивнул: – Ветку под ногу подставь.

Кряхтя, Семикин согнул дугой могучую, но гибкую тисовую ветвь. Распятый бог тяжко оперся на нее и, похоже, задремал. Серафим удалился едва ли не на цыпочках.

- Где ты там ходишь? – встретил Семикиила Кэп. – Вотан что, поболтать решил?
- Нет.
- Жаль. Тебе бы это здорово помогло.
- Он тоже говорил о помощи. Куда ты меня ведешь?
- Туда, куда все вы лезете! – оскалился Кабыздох.

Серафим с самого начала был уверен: впереди его ждет вселенная из разряда «веселых помоек», кишащая мутантами и озверевшим людом. Игроки в такие миры приходили с червоточинкой, изгои в душе, на непобедимых монстров кидались первыми, дрались, словно отбросы, зато погибали героями. Семикин скромно признавал, что и сам ощущает себя изгоем, маргиналом духа – несмотря на то, что семикинское тело неплохо адаптировалось и даже приступило к откладыванию запасов на черный день. Вокруг было полным-полно таких же изгнанников духа с изрядными подушками безопасности. Зато в мирах собственной фантазии все они довольствовались оружием, крутой тачкой и поношенной дизайнерской кожанкой.

Словом, Семикиил ждал чего-то с привкусом вестерна, а никак не чертогов под позолоченной крышей. Не вселенской вечеринки, выливающейся из ворот Вальгринд на зеленый луг, уже основательно заблеванный. «Вальхалла? Эйнхерии?» – слегка неуверенно подсказала память. «Заткнись!» – зло ответил Семикиил и пошел вперед, понимая: это не награда, это испытание. И отказаться от испытания не выйдет. Отказ вернет его назад, в кресло перед монитором, в шерлокхолмсовскую проницательность, оказавшуюся на поверку ничуть не увлекательной. Скорее наоборот. И снова потянутся скучные дни киллера репутаций.

Кабыздох уже разгуливал под сводами зала славы с видом самодовольным, словно у бешеного павлина. В зубах его белела кость, к нему тянули руки мутные, в хлам пьяные личности – потрепать по башке, подергать за хвост, облить пивом-медовухой… Семикин бросил взгляд окрест – и замер.

Он знал этих людей. Да их знали все, кто учил литературу в школе или хотя бы скучал на уроках, пялясь на портреты, развешанные по стенам. В памяти поневоле отпечатывались десятки бород и пенсне светочей русской литературы. Да и нерусской тоже: папаша Хэм с широко разведенными руками (видать, про рыбалку рассказывал) сидел рядом с косеньким, оплывшим, но все еще элегантным Уайльдом. Ирландец хохотал, а Семикин смотрел на него и видел все уайльдовские грехи, однако ничем не мог уязвить того, кто знал единственный способ отделаться от искушения – поддаться ему. Уже не мог. Дьявольский дар, мгновенное узнавание всей биографии собеседника, не работал в обществе тех, чьи пороки были лишь продолжением их достоинств.

После биографов, раскопавших, отполировавших и вывесивших на обозрение каждый скелет в каждом из шкафов обитателей Вальхаллы, Серафим шел даже не вторым, а последним в длинном-длинном перечне сплетников, клеветников и дознавателей. И не мог помериться с пирующими ничем – ни тайным знанием, ни явным талантом. Выходит, он пришел к драчунам-эйнхериям («Которые каждый день сражаются, гибнут, оживают и напиваются!» – бубнила память, как нанятая) безоружным.

Впервые за долгое, долгое время Семикину стало страшно.

- Выпей! – хмуро толкнул его под локоть коротышка, щуплый, будто цыпленок.

Семикиил взял протянутый кубок и бездумно отхлебнул. И закашлялся, поливая все вокруг содержимым чаши.

- Это же водка!
- А ты что думал? Местный лимонад «Буратино»? – ухмыльнулся коротышка. Голос у него был знакомый. Волшебный, незабываемый голос.
- Владимир Семенович? – шепотом спросил Семикин. И Высоцкий обратил к нему усталое, в рубленых морщинах лицо.
- Я. А ты кто?
- Да никто! – радостно пролаял Кэп. – Тур-рист!
- Собак не спрашивали, – мрачно ответил поэт. И снова посмотрел на Серафима.
- Он прав, – тихо ответил Семикин. – Я действительно никто. И зачем я здесь, не знаю.
- Да ты, похоже, еще живой, – покачал головой Высоцкий.
- И этого не знаю, – вздохнул Серафим. – Может, уже помер.
- Тогда бы знал, кто ты. Сюда приходят те, кто уже все про себя знает.
- А я вот про других все знаю. – Семикину с трудом давалось каждое слово. – Дар мне такой даден: знать про любого, на кого ни взгляну.
- Пророк, значит.
- Да какой я пророк, – скривился Серафим. – От пророков больше пользы, они будущее видят. А я какой-то экстрасенс получаюсь.
- Знавал я одного экстрасенса, насквозь человека видел, – поскреб щеку Высоцкий, – где-то он тут болтался… То ли шаман, то ли цыган… Да вон он, бедолага.

Высокий ростом, широкоплечий мужчина на цыгана походил мало, разве что черные глаза на лице полыхали. Кабыздох, увидев его, рявкнул на весь зал:

- Гунн-лауг! – и сдулся, поймав презрительный взгляд: – Суров, суров наш Змеиный Язык.
- Гуннлауг Змеиный Язык? – недоверчиво переспросил Семикиил. – Это же литературный персонаж.
- Сам ты персонаж! – захохотал Кэп. – Посмотрю я, что от тебя через тысячу лет останется!
- Через тысячу лет? – голос Семикина снова сел до тревожного шепота.
- Знаешь, что? – внезапно забеспокоился поэт. – Надо тебе, парень, поесть чего-нибудь. Ты с дороги, до битвы еще далеко…
- До какой битвы? – Серафим все еще надеялся, что воинам пера и печатной машинки не приходится махаться, словно гопоте с разных районов, отрывая друг другу конечности и проламывая головы. – Зачем вам биться-то?
- А привычка. – Высоцкий пожал плечами. – Делать-то больше нечего, только отрываться за все, в чем себе отказывал. Тут оправдываться не перед кем.

«Мне есть что спеть, представ перед Всевышним,
Мне есть чем оправдаться перед Ним», – прозвучали печальным эхом его слова.

- А хочешь, я сделаю так, что тебя тут сразу зауважают? – чуть слышно проворчал Кэп. Оказывается, адский пес умеет быть тихим.
- Как? – так же тихо спросил Серафим, затравленно озираясь. Стоящие кругом столы, заваленные снедью и заставленные кубками, странным образом смотрелись не столько аппетитно, сколько угрожающе.
- Тададаммм! – с ехидством в голосе пропел Кабыздох.

И Семикиил почувствовал, как преображается.

Он больше не был пустым местом, окруженным чужим величием. Он и человеком-то не был. На Серафиме будто маркер стоял – маркер Всевышнего. И сиял бывший графоман так, что за сиянием самого Семикина было не различить. Эйнхерии склонили перед Серафимом гордые головы – все, даже высокомерный и несгибаемый Гуннлауг. Только Владимир Высоцкий лишь слегка пригнулся вместе с провалившейся в глубоком поклоне толпой. Так, словно наклонился получше Семикина рассмотреть.

- Вот он, ваш долгожданный Серафим! – с прямотой клинициста и наглостью афериста разорялся Кабыздох. – Пушкин! Это про него ты писал! Ты все еще хочешь внять неба содроганье и горний ангелов полет?
- Хочу, – твердым голосом произнес человек, и похожий, и непохожий на свои автопортреты.
- Тогда придется получить удар мечом от Серафима! – рявкнул Кэп.

Семикиил ощутил в руках меч, горячий, как ручка сковородки. В семикинской груди поднимался захватывающе-ужасный восторг. Наконец-то он получил власть, настоящую, не страх и нужду, а ту, которую хотел всегда. Серафим хотел это слепое обожание в глазах, эту нерассуждающую надежду, эту безотчетную веру. Кто стал бы верить в него там, на земле, где он сам в себя не верил? Оттого себя и предал.

Но здесь, среди людей, для которых почетное заточение в чертогах Асгарда давно престало быть игрой, у кого отняли дар слова, а взамен наградили нескончаемой пьянкой в отеле класса люкс, с Отцом богов в роли швейцара…

- Может, мне опробовать меч на Одине? – вырвалось у Серафима. Чем так мучиться, вися на Иггдрасиле, Вотану лучше умереть. А если Один не умрет, пока Семикиил будет вырезать из него легендарное копье Гунгнир… Что ж, старик получит свободу. И может, не он один.
- Попробуй, – с ехидцей посоветовал Кабыздох.

Вот тут бы Семикину и послушаться своей неугомонной памяти, подсовывающей разные полезные данные, но Семикиил – не смертный писака. Серафим хотел принять вызов.

Нельзя сказать, что Семикин избегал вызовов раньше. Просто принятые Серафимом вызовы были какие-то… мелкие. Когда он носил не костюм с галстуком, а что хотел, – он принимал вызов. Когда говорил что думал, – принимал вызов. Когда делал все, о чем мечтал, – снова принимал вызов. Но и удовлетворения не чувствовал, наоборот, ощущал себя капризным ребенком, которому позволили немного пошалить.

Однако снять бога с ядовитого тиса – великоватое дело для мелкой шалости!

Серафим и сам не заметил, как оказался у подножия Иггдрасиля. Словно в играх с телепортом: только что был там – и уже здесь.

- Вотан, мы пришли тебя освобождать! – пролаял Кэп, ухмыляясь по-собачьи, вываля язык.
- Да ну? – прохрипел Отец богов, приоткрыв свой единственный глаз. – Так-таки сразу и освобождать? А может, я не хочу? Может, я намерен повисеть подольше, дабы впитать мед поэзии, которого лишились мои гости?
- Они не гости, они пленники! – взвился фейерверком Семикиил. – Я не тебя, я их освободить должен!
- Дошло, – захихикал Кабыздох.
- Какой горячий! – покачал головой Вотан. – Ну руби, раз пришел. – И показал глазами на копье.

Меч. Копье. Копье и меч. Что-то такое уже было… раньше – и кончилось для мечника плохо. Эх, память, родимая, не подведи!

История о мече, который сам же Один в дерево и воткнул, крутилась в голове у Семикина, теряя мелкие детали, оставляя главное: и этот лучший из мечей сломался о копье Гунгнир.

- Мы пойдем другим путем! – решил Серафим и занес меч, чтобы рубить им не древко копья и не живое – пусть и бессмертное – тело бога. Придется бить по Иггдрасилю, расщепить его, будто молнией. Подумаешь, мировое древо! Новое вырастим. И очень даже просто.
- Стой! – заорал Вотан, перестав изображать дохлую гусеницу. – Ладно, хитрая сволочь, твоя взяла. – Кажется, сволочью он обозвал не Семикина, а его четвероногого спутника. – Вытащи копье из ствола, и клянусь, я открою ворота, разгоню эту шелупонь.

Семикиил воткнул меч в землю и засучил рукава. Меч, словно обидевшись таким пренебрежением, с легким звоном исчез. А Семикин не увидел, как Один и Кэп обменялись взглядами за его спиной.

Первое же прикосновение к копью заставило Серафима взвыть. Мало того, что древко было грубое, занозистое, упереться и тянуть оказалось почти невозможно. Оторвав от рубахи длинную полосу ткани, Семикин забинтовал руки, непривычные к тяжелой работе. Да что там, ни к какой работе не привычные.

А еще мысли. Они мешали больше, чем надменное молчание Вотана, чем взлаивание Кабыздоха в самый неподходящий момент. Ну зачем тебе это надо, Серафим? Кого ты вздумал спасать – этих выживших из ума пьяниц, озверевших от битв и пиров? Это они, неписи, не могут пройти через заколдованные врата, ставшие для них вратами ада, ты-то спокойно можешь гулять туда-сюда, пользуясь телепортом, как полноценный игрок! Носить им новости и сплетни про таких же, как они сами, гениев, которые еще живы и знать не знают, какая их ожидает награда за талант. Заключенные обожают тех, кто приносит передачи и вести с воли. Они бы и тебя обожали, даже посланцем Бога представляться не надо. Ну и что, что ты не такой, как они, каждый из обитателей Вальхаллы не такой, как все остальные. Да это же толпа одиночек, запертая в стенах, которые они сами и выстроили, своими руками, своими стихами. Им по-прежнему некуда идти и нечем заняться. Семикин, ты слышишь, что тебе говорят? Семикин!

Слышу, слышу, сквозь зубы выдохнул Серафим. Освобожу эту кодлу и пусть катится куда глаза глядят. На рыбалку, по девочкам, по мальчикам, по притонам. Пусть вспомнят, как оно было на земле, когда приходится зарабатывать себе на хлеб и на кокс, писать не то, что хочется, а то, что покупают. Пусть переродятся в мелких, никому не известных графоманов, таких же Семикиных, мечтающих писать про лето Господне, а пишущих черт-те какую хрень про эльфов и вампиров…

Зависть, которую Серафим не смог ни искоренить, ни признать, поднялась в груди удушливой волной, взбалтываясь с яростью в крепчайший коктейль. Я вас, блядей, насквозь вижу, рычал вовек не матерившийся интеллигент Семикин. Я вам, сукам, покажу, где раки зимуют. Я вас поодиночке в вирте найду и каждому скажу, кто он. Попомните вы Серафима Семикиила, попомните, г-г-гении!

Копье скрипело и раскачивалось, точно многопудовый язык колокола. Иггдрасиль дрожал, будто живое существо. Зато Отец богов не дрогнул ни разу, только глаз его вращался в глазнице, прожигая Семикиила навылет, как лазер.

Через несколько часов мытарств Серафим, наконец, постиг маячившую перед его носом истину: ненависть, как и любовь, отличный катализатор. Она вымывает в душе дыру, потом заполняет полость до краев и, действуя изнутри, меняет тебя полностью. Словно запертое в коконе имаго, окруженный глухой стеной ненависти, Семикин претерпел свое последнее превращение.

И в тот же миг копье выломилось из дерева, выворотив преогромный кусок коры и заболони.

Кучей из окровавленных тел и ломаной древесины они рухнули наземь.

Семикиил чувствовал себя крестоносцем, нашедшим вместо Грааля сосуд яда и нечистот. И все равно он намеревался продолжить поиск. Поиск истины.

Ту истину, которую Серафим только что узрел, его разум принять отказывался. Что же это получается, его собственная сила – в зависти? В ненависти к чужому таланту?

Когда-то, до дьявольского дара, Семикину нравилось считать себя человеком справедливым. Он верил, что не толкнет падающего, не обидит ребенка, не ударит женщину. Вирт открыл если не бездны, то закулисье семикинской души: его благородство напрямую зависело от того, насколько силен удар, нанесенный ему врагом. Почти побежденным врагом, слабым врагом, врагом другого пола и невинного возраста. Против ребенка с заряженным пистолетом в руках Семикин дрался бы так же ожесточенно, как против здорового мужика.

Потому и принял дьявольский дар, потому и не пытался избавиться, даже когда знание чужой подноготной вовсю разрушало семикинскую жизнь. Всемогущество лишь пригасило жажду мести. Семикиил оказался добрей Семикина – но ни гран не справедливей.

- Знатного ангела мести ты мне привел, – поделился впечатлением Вотан с Кэпом.
- Ангела… мести? – задыхаясь, переспросил Серафим.
- Ну да, – хмыкнул Один. – Вы, люди, думаете, что всякая месть несет в себе зло. Что она сама и есть зло. А иногда месть – всего-навсего свобода. Пройдет какое-то время…
- Века два-три! – подвякнул Кэп.
- …И жажда исчерпает себя, – продолжил ровным голосом Вотан. – Захочется другого, на что раньше не было ни воли, ни времени, ни сил. И Асгард тебя отпустит, Серафим.
- Так кому мне мстить-то? – ошалело пробормотал Семикиил. – Гении эти разбегутся, я с ними что хотел, все сделал…
- Новые заявятся, – захохотал Отец богов. – Ты понял, что месть – это не только удовольствие, но и ответственность? Вот тебе твоя новая работа, Семикиил.
- Что же получается? – спросил Семикин уже не столько этих двоих, сколько себя. – Я теперь твой штатный палач?
- Ты мой новый загробный судия, – погладил Серафима по голове Один. – Иди и суди. Научишься судить справедливо – будет новая жизнь и новый дар. А пока используй тот, что получил.
- Чего стоим, кого ждем? – заскакал вокруг Семикиила Кабыздох. – Пошли обживать твои чертоги, судия.

И они пошли.

Вотан проводил Серафима и адского пса взглядом до входа в Вальхаллу, проследил, чтобы врата Вальгринд исправно открылись перед новыми жильцами, обернулся и подмигнул слетевшим к нему воронам:

- Ловко я его провел, а? - На лице Одина, как ни в чем не бывало, открылся второй глаз, поймал закатный луч и блеснул, отразившись алой искрой. Как будто вместо глаза у Отца богов зрачок Терминатора. Или красный глаз вампира.

Вороны синхронно кивнули - кто-кто, а Хугин и Мунин знали: всякий мир нуждается во вратах, всякая память - в отладке, а всякая душа - быть взвешенной на весах.

P.S. Примечания по части мифологии, поскольку без них моих рассказов читатель не понимает, никакие намеки помочь не в силах. Уж извините, но многих необходимых деталей не знают даже большие любители германо-скандинавской мифологии:

Вальгринд («ворота мертвых») - название ворот Вальхаллы. Они были созданы теми же кузнецами, что и корабль Скидбладнир, копье Одина Гунгнир, яблоки Идунн, плоды вечной молодости (также отождествленные с запретным плодом). Вместе с тем название ворот Вальхаллы носит Valgrind - программное обеспечение для отладки использования компьютерной памяти.

Вальхалла («дворец павших») в германо-скандинавской мифологии — небесный чертог в Асгарде для павших в бою, рай для доблестных воинов. В целях вытеснения языческих культур крестители Северной Европы отождествили Вальхаллу с адом. Асы были названы демонами, эйнхерии - великими грешниками, бесконечная кровавая бойня и ежедневное воскрешение стали образом адских мук.

Семик (Русалчин Велик день, Троица умерших) - четверг перед Троицей, у русских день поминовения «заложных» покойников. К Семику было приурочено погребение погибших, казненных либо умерших от голода и болезней («кто не изжил своего века») в скудельницах, или убогих домах. По народным представлениям, умерших плохой смертью не принимает земля, поэтому они остаются неупокоенными и могут досаждать живым, зачастую находятся в услужении у нечистой силы, а иногда обладают демоническими свойствами. Поминки в Семик нередко принимали разгульный характер и даже сопровождались кулачными боями.
Tags: мои рассказы, сказки для очень взрослых
Subscribe

  • Капустный салат с соусом табаско

    Очень удобный салат для пикника, шведского стола, приема гостей. Особенно хорош тем, что его можно приготовить зара­нее и оставить на ночь в…

  • Рыба в сливках и хрене

    Сочетание хрена и сливок на первый взгляд кажется странноватым. На самом деле острота одного компонента прекрасно сглаживается мягкостью другого. А…

  • Флорентийское печенье из ананасов и кумкватов

    Флорентийское печенье я готовлю часто. Оно простое, удобное в плане готовки, не требует никаких особых навыков и выглядит прекрасно, даже…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 86 comments

  • Капустный салат с соусом табаско

    Очень удобный салат для пикника, шведского стола, приема гостей. Особенно хорош тем, что его можно приготовить зара­нее и оставить на ночь в…

  • Рыба в сливках и хрене

    Сочетание хрена и сливок на первый взгляд кажется странноватым. На самом деле острота одного компонента прекрасно сглаживается мягкостью другого. А…

  • Флорентийское печенье из ананасов и кумкватов

    Флорентийское печенье я готовлю часто. Оно простое, удобное в плане готовки, не требует никаких особых навыков и выглядит прекрасно, даже…