Инесса Ципоркина (inesacipa) wrote,
Инесса Ципоркина
inesacipa

Categories:

Косплеящим меня посвящается

34962

Нынешний тур "Чепухи" собрал столь рьяных почитателей моей особы, что даже жуков и перья считать лень. То ли за годы игры я стала капризна и ленива, тут считаю, тут не считаю, это годный жук/перо, это негодный - то ли привыкла, что такова уж она, любовь сетевая! С косплеем, разбавленным баттхертом. Имитация меня и Далина, полюбившаяся Холиварке-на-диарее (ну шопаделать, если ни я, ни Макс туда не ходим и никогда не пойдем - а лицезреть любимых нас хочется), наконец-то добрался до Самиздата. Добрался и лишний раз продемонстрироваал: чтобы кого-то качественно сыграть, надо с этим кем-то поравняться. Хотя бы в сфере, используемой для игры.

Увы, разговаривать, как я или Максим Далин, дети холиварки не умеют, а на их родном "дык-нуаче-елы-палы" мои мысли не выразишь. Но они, наверное, не видят разницы. Как не видят разницы между тем, что декларируют, и тем, что демонстрируют. Притом, что не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы заметить: декларируют они ненависть и презрение, а демонстрируют безнадежную влюбленность. Потому что вот ты, дорогой читатель, стал бы изображать того, кого терпеть не можешь? Разве что по приговору народного суда, полагаю. Примерять на себя личину отвратительного тебе человека - нелегкая работа, уж я-то знаю. Влезать в шкуру персонажа, который тебе противен - то еще испытание. Хотя писателю по долгу службы приходится.

Этот инцидент лишний раз подтолкнул меня к написанию обещанного поста про нарративность и нарративизм. Нарративизм, он же описательность, в наши дни такую к себе народную тропу протоптал, что она, видимо, не зарастет дольше, чем тропа к памятнику Пушкина. Согласно идеям М. Постера, смысл рассказа понимается в процессе наррации, то есть "мыслится как лишенный какого бы то ни было онтологического обеспечения и возникающий в акте сугубо субъективного усилия". Удобно, а? Поэтому МТА в наши дни все как есть стихийные постмодернисты и постерианцы.

Конечно, в идеях Жака Дерриды о разрушении "онто-тео-телео-фалло-фоно-лого-центризма" текста и Юлии Кристевой о необходимости снятия "запрета на ассоциативность" есть непреодолимое искушение. В упрощенной форме нарративизм - это запихивание в текст всего подряд, что в ассоциативной цепочке сыщется. Сплошь и рядом мысль рассказчика совершает циркуляцию через все тело текста (такой циркуляции и глист бы позавидовал) и возвращается, не принеся читателю ни малейшего понимания того, что это было. Ну коли постмодернизм разрешает! Хотя он вообще ничего не запрещает, предоставляя писателю полную свободу. При этом расчет идет на то, что писатель сам себе запретит превращать литературный нарратив в психотерапевтический.

Увы и увы еще раз.

В психотерапии истории о жизни пациента, вернее, история его жизни, эдакая хроника, сведенная воедино из обрывков легенд и воспоминаний, используется для изменения отношения к болезненным моментам биографии. Пациент рассказывает психологу все подряд, при этом одной из важнейших функций нарратива является самопредъявление себя рассказчиком. В результате организация и соотнесение личного опыта пациента подвергается многочисленным искажениям - на процесс влияет действие защитных механизмов и механизмов социальной желательности. Короче говоря, рассказчик хочет нравиться - и терапевту, и самому себе. Вот и врет - ну или не врет, а так... интерпретирует.

Примерно так же поступает и МТА, рассказчик наш литературный. Ему хочется подправить в картине мира саднящие моменты. Он не прочь придать этой картине позитива, или динамизма, или справедливости, как автор ее понимает... И результате напрочь забывает о вещах, недосягаемых для исправления враньем. Ведь даже в рамках курса психотерапии пока пациент подает себя и события тенденциозно, вылечиться ему не светит. Так же и писателю не светит создать или пересоздать мир в собственных текстах, пока он действует при помощи лжи, приукрашивая действительность.

Притом мы даже не замечаем, что не мы контролируем ложь, а наоборот, ложь контролирует наш рассказ, наводя свой морок поразительно умело. Вот только не на читателей, а на нас, авторов. Например, она легко убеждает нас во всемогуществе воображения. Которое, надо признать, отнюдь не всемогуще. И лакуны в нем заполняются разными клише - пустышкой, словами, за которыми нет образа. Это устойчивые словосочетания, почерпнутые из чужих произведений, но не подкрепленные личным опытом. Картинки, запомнившиеся из клипов-фильмов-игр, не сочетающиеся с тактильными ощущениями. Чувства, якобы испытанные чужими героями, но не ложащиеся на создаваемый образ - а потому искусственные, притянутые к сюжету, не к персонажу.

Неверная точка отсчета - заданность сюжета - ломает весь маршрут, он становится бесцельным блужданием в дебрях наведенного морока. Исходя из сюжета, мы забываем об объективных особенностях - о человеческой психике и физиологии, о топографии местности, о силах природы. В результате создается впечатление, что в описываемом мире эти факторы ни на что не влияют и вообще не существуют.

Предположим, герой идет через лес, предполагая выйти к определенному пункту назначения. Лес - не парк с асфальтовыми дорожками, тот, кому доводилось идти через лес без тропы и проводника, знает, как "водит леший": эхо приносит звуки, похожие на человеческие голоса, кустарник то стоит стеной, то расступается, любезно приглашая на берег топи или на поляны, заросшие болиголовом в человеческий рост, бурелом и ветровал заставляют сворачивать, огибая непроходимые участки. Плюс та самая особенность, о которой знают все пешедралы: одной ногой (как правило, левой) мы делаем шаги чуть короче, чем другой. Поэтому неосознанно забираем в сторону. И совершив круг в десятки километров, через два-три дня запросто можем прийти в исходную точку. Особенно если по дороге удается не плутать, сворачивая в обход топей, завалов и зарослей. Но в книгах герои чудесным образом идут по прямой (или по небольшой дуге), как будто у них встроенный GPS в мозгах.

Так же и в отношениях, на которые герои должны выйти по сюжету, есть свои маршруты - истинные и ложные. Люди зачастую не понимают друг друга, не доверяют ни словам, ни жестам доброй воли, не спешат раскрыться, не превращают симпатию в страсть, а страсть - в любовь вечную. Особенности их психики не позволяют кидаться на шею первому, кто протянет руку дружбы или цветок любви бесценный. Значит, придется описывать пути, которыми пройдет эта дружба/любовь, прежде чем из вероятности превратится в факт. Что делает автор, пытаясь сократить долгий маршрут? Он включает, словно прожектор, благодарность за оказанную помощь. Спасение из передряги - чем не повод для любви? Нахождение по одну сторону баррикад - чем не повод для дружбы? Так и хочется спросить: как твои герои вообще дожили до своего преклонного возраста в двадцать-тридцать лет? Они ведут себя, как только что вылупившиеся птенцы с импринтингом, следуя за первым, кого увидели - а вдруг это кошка?

Не обязательно самому испытать каждую секунду каждого действия, описанного в книге. Воображение и в самом деле кое-что может. Однако ему нужна база, якорь, привязка к личному опыту. И не только к личному опыту автора, но и к личному опыту персонажа. Он-то и должен стать истинной точкой отсчета.

К сожалению, все стихийные постмодернисты любят при написании текста использовать прием "смерть субъекта" в форме "смерть автора".

Для писателя-нарративиста, грубо говоря, продолжение текста есть самоцель. Поэтому на форму и источник текста он не больно-то рефлексирует. Не задумывается о том, способен ли источник текста (не писатель, а то лицо, от имени которого ведется рассказ) говорить и совершать то, что ему приписывается. Скажем, произведение пишется от первого лица - тем не менее в повествование периодически вклинивается информация, которую рассказчик получить не мог, у него нет доступа к ней. Или он ее не воспринимает, хоть на блюде поднеси, с поясным поклоном.

Когда автора нет, он то ли потонул, то ли растворился в потоке сознания, его повествовательная роль в процессе чтения заменяется на деятельность читателя, по-своему понимающего текст. Если читатель потом пересказывает текст (мне Вася того Карузо напел), то он, в свою очередь, становится автором для другого читателя, и так далее. Таким образом, в постмодернизме текст является рассказом, который всегда можно рассказать по-другому. Отсюда сверхценность заданного финала: любой ценой привести историю в требуемую точку схода!

От привнесения в текст фальшивых сверхценностей может спасти только привязка к конкретным персонажам и обстоятельствам. И рассказ о вещах, которые автор себе очень четко представляет. Своего рода кино по самолично написанному сценарию. Там, где "лента рвется", спектакль зависает, действующие лица перестают двигаться, а мир превращается в картонные декорации - прокол. Надо попробовать что-то другое, незапланированное, не следует тянуть действо за уши к обозначенному исходу. И фильм не может состоять из эффектных фраз и поз. Если история превращается в череду красивых кадров, это уже не история, а фотосессия для глянцевого журнала.

Тата Ветровоск сказала одному из участников игры в "Чепуху": Атос не мог заявить героине, что украсил бы ее плечо лилией. Он аристократ и солдат, а не палач. Для него подобное намерение нехарактерно. Много ли мы знаем о героях, которых придумали сами или позаимствовали в постмодернистском вдохновении? Мы хотим, чтобы они разговаривали и вели себя определенным образом - а они-то, герои наши, хотят ли? Не сломаются ли они, если мы станем натягивать их на заданные поступки, словно сову на глобус?

Так и случается, когда мы впадаем в подражательство в ходе той самой нарративной процедуры. Неосознанно копируем далеко не лучшие образцы, используем затасканные сравнения, описываем действия и ощущения, которых никогда не совершали и не испытывали. В результате получается винегрет из непережитого, непрочувствованного, непродуманного. Заимствованного.

Это происходит потому, что мы, авторы, иногда переходим от работы с персонажами к игре в куклы, к косплею. Наряжаться и разыгрывать сцены тоже надо умеючи, чтобы не выглядеть при этом смешно и глупо.

Меня не раз спрашивали, как сделать так, чтобы не выбросить из рассказа важных описаний, но избавить от всего лишнего. Об этом я, конечно, напишу, а данный пост предлагаю считать теоретической частью. Ведь практическую каждый писатель создает индивидуально - под определенный жанр, под конкретное произведение, под собственные цели. И дать набор полезных советов, которые подойдут любому, ни я, ни кто бы то ни было еще не сможет. А если пообещает - знайте: врет. Нет таких советов.
Tags: авада кедавра сильно изменилась, ловушки психики, пытки логикой и орфографией, сетеразм, уголок гуманиста, философское
Subscribe

  • Pepparkakor — имбирное печенье

    Pepparkakor в переводе с шведского значит "имбирный пряник". Хотя на деле это печенье, хрустящее печенье из тех, что поедается, как семечки.…

  • Меренга с ревенем

    Меренгой называют не только печенье из белка и сахара, но и пирог с джемом или вареньем и меренгой сверху. Итак, пирог-меренгу я делаю самую…

  • Курино-креветочный шашлык в духовке

    С Пасхой всех и с майскими праздниками. Вот-вот пойдут любимые всеми шашлыки (у нас возле пруда и в овражке возле линии метро уже вовсю курятся…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 247 comments

  • Pepparkakor — имбирное печенье

    Pepparkakor в переводе с шведского значит "имбирный пряник". Хотя на деле это печенье, хрустящее печенье из тех, что поедается, как семечки.…

  • Меренга с ревенем

    Меренгой называют не только печенье из белка и сахара, но и пирог с джемом или вареньем и меренгой сверху. Итак, пирог-меренгу я делаю самую…

  • Курино-креветочный шашлык в духовке

    С Пасхой всех и с майскими праздниками. Вот-вот пойдут любимые всеми шашлыки (у нас возле пруда и в овражке возле линии метро уже вовсю курятся…