Инесса Ципоркина (inesacipa) wrote,
Инесса Ципоркина
inesacipa

Categories:

Убить дерево

Фэйри в лесу

Аннотация: Космический "дровосек" пытается спилить гигантское тысячелетнее инопланетное дерево, в буквальном смысле составляющее единый живой организм с всей планетой, но останавливается, встретив среди древесной кроны местную дриаду и поняв, что таким образом он совершает убийство; повесть переписана в роман "Последнее дерево Иггдрасиль" (The Last Yggdrasill) (1982).

Писательская карьера Янга охватывает период более 30 лет, он издал более ста рассказов во многих журналах, включая такие известные, как "The Saturday Evening Post" и "The Magazine of Fantasy and Science Fiction". Писатель, которого называли "поэтом от научной фантастики", знаком нашим читателям по повестям и рассказам "В сентябре тридцать дней", "Звезды зовут, мистер Китс", "Срубить дерево", "Механический фиговый листок", "Девушка-одуванчик", "На реке", "Хмельная почва" и другим, которые печатались в газетах, журналах, сборниках и антологиях. Одним из лучших лирическо-приключенческих произведений считается повесть "У начала времен", позднее переработанная в роман "Эридан" (1983).

Роберт Янг написал немного романов и, как считают критики, именно поэтому он не был известен широкому читателю, как того заслуживал. Роман "Последнее дерево Иггдрасиль" мог бы расширить аудиторию писателя, но этого не случилось: роман понравился читателям и заинтересовал студию "Уолт Дисней", за право съемок фильма по оригинальному сюжету был выплачен аванс, но работа над фильмом не состоялась. На русский язык переведен роман Янга "Вторая дочь визиря" написанный в 1985 году в жанре юмористической фэнтези.

Роберт Янг скончался 22 июня 1985 года на семьдесят первом году жизни. Он продолжал писать даже в день своей смерти.

Когда я читала эту повесть впервые - давным-давно, в детстве - я до последнего надеялась, что убийца дерева остановится. Что он пощадит дриаду. Что умирающий мир деревьев еще удастся возродить. Как же можно убивать такую красоту? Это как если бы кто-то вздумал срыть горы, потому что ему, видите ли, нравится ходить по прямой.

Сейчас он поднялся еще выше, и стволу уже пора было уменьшаться в объеме. Но ствол не стал тоньше - во всяком случае этого не было заметно. Он все еще напоминал огромную скалу, и Стронг чувствовал себя скорее альпинистом, чем древорубом. Взглянув вверх, он увидел первую ветвь. Ее можно было сравнить с секвойей, растущей параллельно земле на вертикальном склоне древовидного Эвереста.

Но если Стронг и останавливается, то ненадолго, просто чтобы удостовериться: дриады существуют. И нечистые шуточки, которыми перекидываются между собой древорубы, строящие из себя крутых мачо, неспособны не только испачкать, но даже коснуться души последнего гигантского дерева. А еще он останавливается, чтобы осознать: он - убийца. И вместе с тем - человек, верящий в сказку. Большой ребенок.

Вы убеждали себя, что это не более чем шутка; вам было чертовски хорошо известно, что никогда ни на каком дереве, ни на какой планете не спустится к вам по устланной листьями тропе прекрасная фея. И хотя вы непрестанно повторяли себе, что этому никогда не бывать, в самом дальнем, темном уголке вашего сознания, к которому не отважился приблизиться здравый смысл, постоянно жила мысль о том, что, быть может, это все-таки когда-нибудь произойдет.

Стронга и в самом деле нельзя назвать бездушным убийцей. Он - душевный убийца. Убийца, которому жаль жертву. Убийца, восхищающийся мощью и красотой дерева. Убийца, которому не нравится то, что придет на смену зеленому гиганту, накрывающему тенью от раскидистой кроны целый поселок. Словом, он всего лишь делает свою работу - и ничего личного. Стронг не маньяк, он палач.

Отсюда листва еще больше напоминала зеленое облако - огромное зеленое облако, которое скрывало почти всю деревню. За его кружевными краями были видны только самые дальние домики. А за ними бесшумно катилось к горизонту Великое Пшеничное Море, как он мысленно называл поля.
Хотя более уместным здесь было бы слово "архипелаг". Потому что, куда бы он ни бросил взгляд, повсюду виднелись острова. Острова сгнивших деревень; одни - увенчанные зловещими серыми маяками мертвых деревьев, другие - заваленные серыми обломками упавших. Острова контейнеров с отбросами из прочной стальной фольги, острова ангаров из того же материала, в которых стояли сеялки-геликоптеры и облегченные комбайны, взятые колонистами в аренду у Департамента Галактических Земель.


Герой не ищет оправданий для себя. Он не прикрывается национальными интересами. Не разглагольствует о жизни колонистов, занявших планету после вымирания аборигенов. Он говорит правду о себе и о своих напарниках. Не трусит, словом. И это поневоле заставляет его уважать.

- Почему земляне убивают деревья?
Он на мгновенье призадумался.
- По очень многим причинам, - сказал он. - Если ты - Блюскиз, ты убиваешь их потому, что это дает тебе возможность проявить одну из тех немногих унаследованных тобою черт, которую белый человек не смог отнять у твоей расы, - презрение к высоте. Но сколько бы ты ни убивал их, твоя душа, душа американского индейца, корчится от ненависти к самому себе, ибо, по сути дела, ты причиняешь другим землянам то же самое, что белый человек причинил своей собственной. Если же ты Сухр, ты убиваешь их потому, что был рожден с душей обезьяны, и, умерщвляя деревья, ты испытываешь такое же удовлетворение, какое художнику приносит живопись, писателю - литературное творчество, композитору - создание музыкального произведения.
- А если ты - это ты?
Он почувствовал, что не сможет солгать.
- Тогда ты убиваешь их потому, что тебе не дано стать взрослым, - произнес он. - Ты убиваешь их потому, что тебе нравится поклонение обывателей, тебе нравится, когда они хлопают по спине и угощают выпивкой. Потому, что тебе приятно, когда на улице хорошенькие девушки оборачиваются и глядят тебе вслед. Ты убиваешь их потому, что хитроумные компании вроде "Убийц деревьев инкорпорейтед" отлично понимают твою незрелость и незрелость сотен других таких, как ты, и они соблазняют тебя красивой зеленой униформой, соблазняют тебя тем, что посылают в школу древорубов и воспитывают там в надуманных традициях; тем, что сохраняют примитивные способы уничтожения деревьев, - ведь благодаря этим примитивным способам ты кажешься почти полубогом тому, кто наблюдает снизу, и почти мужчиной самому себе.


Прикрой убийство красивыми традициями, позволяющими почувствовать себя не винтиком в беспощадной машине уничтожения, а гордым покорителем вершин - и оно все равно останется грязной, кровавой работой. Из обрубков ветвей, из распилов сочится кроваво-красный сок, при виде которого Стронгу становится дурно. Но он не пытается переложить свою страшную задачу на чужие плечи. Дерево все равно погибнет - и Стронг пытается сделать эту смерть быстрой и чистой, как в бою, а не как под пытками в допросной. И все-таки у него не выходит. Не выходит... Стронг постоянно вспоминает слова из "Баллады Рэдингской тюрьмы" Оскара Уайльда:

Гвардейца красит алый цвет,
Да только не такой.
Он пролил красное вино
И кровь лилась рукой,
Когда любимую свою
Убил своей рукой
(перевод В.Топорова)

- и видит, как срубленная ветвь превращается в обрубок женской руки, а раздавленный цветок - в женское лицо. А потом начинает понимать: смерть дерева началась задолго до того, как он, древоруб, поднялся внутрь кроны, увешанный оборудованием.

Ни поселенцам, засевающим опустевшие просторы планеты пшеницей, ни корпорации "Убийцы деревьев" не получить прибыли от содеянного. Стронг и ему подобные не столько добывают древесину (которая гниет сразу после доставки на склад), сколько довершают гибель планеты. Гибель, начавшуюся задолго до прихода чужаков. В те далекие времена, когда жители планеты сочли древние обычаи своей расы глупым суеверием. Из-за этой "прогрессивной идеи" деревья потеряли людей, люди потеряли жизнь, мир потерял будущее. Понемногу поселенцы истощат почву и покинут безжизненный каменный шар, голый и пыльный. Возврата нет. Издержки прогресса!

- Кто знает, может быть я совершил акт милосердия... - сказал Стронг.
- О чем это вы оба толкуете? - спросил Сухр.
- Их было пятьдесят миллионов, - сказал Блюскиз. - Пятьдесят миллионов!


Человеку так хочется почувствовать себя хозяином положения, повелителем стихий, покорителем миров... Но почему он не пытается их понять, прежде чем покорить?

Повесть заставляет задуматься о жестоком детстве, в котором пребывает человечество. О том, как легко человека с душой ребенка превратить в преступника. О том, чем приходится платить за самонадеянность. Не ждите от Янга утешений. Возврат к прежней гармонии невозможен. Но с пониманием приходит мудрость.

P.S. Эта рецензия была написана три года назад для не раз упомянутого мною сообщества литературных критиков под названием МОСК (думаю, уже можно говорить "покойный МОСК"). И что удивительно, для меня она тоже оказалась началом понимания некоторых вещей. На эту вполне спокойную и, я бы даже сказала, благостную рецензию слетелись странные существа, азартно ругавшие Янга унылым говном, старым моралофагом и нечитабельным занудой. Я не сразу поняла: это же месть! Месть фанатов осмеянных мною Марченко-Бадеев и прочих поставщиков железячно-фэнтезийного писева - и разумеется, месть не Янгу, а мне. Как будто Роберт Янг мой соратник в военной кампании против толпы ничтожеств, засирающих жанр. А значит, если как следует распердолить книги Роберта Янга, я лишусь поддержки и, очевидно, расплачусь перед лицом существ, способных родить фразу "Разные рассказчики рассказывали разное" (цитата из того самого Марченко).

Сказать, что это было глупо и грязно, значит ничего не сказать. Это было как маркер: дети, вот что с вами сотворили ваши любимые авторы. Вот что они делают из вас - самим не противно, нет?

А поскольку каждая похваленная мною книга (некоторые мне не нравились вовсе, однако были хорошо написаны, что я и отметила) вызывала аналогичную реакцию, я не могла списать свое ощущение ни на случайность, ни на паранойю. И я ушла с МОСКа, поняв, что все и всё здесь вошли в режим герильи, "малой войны". То была не моя война, я не собиралась воевать за "наш" сайт с "не нашими" сайтами. Зато фанаты разобиженных бадеев и марченков, разумеется, собирались и оттого последовали за мной с намерением домстить до... даже не знаю до чего. До полного, оргазмического удовлетворения тех авторов, от которых меня стошнило на МОСКе?

В общем, Самиздат, который я всегда воспринимала как чердак, куда можно сложить свои тексты, но никак не место для общения - чердак же, с кем тут общаться, не с пауками же? - несколько лет подряд демонстрировал мне последствия чтения детишками современных писателей. И надо сказать, одной открывшейся мне картины хватило, чтобы понять, до чего современный писатель довоспитывал своих хомячков. До "глубоко личного" отношения, благодаря которому милые зверушки радостно поделили писателей (включая классиков) на "своих" и "ихних" - и ампутировали всё, что могли бы почерпнуть из "ихних", восхваляя и усваивая исключительно "своих". Ну и зрелище, скажу я вам! Как будто снова вернулась на тридцать лет назад, в густопсовейший совок с его обличением "прислужников империализма" - американских писателей, художников, музыкантов, ученых. И вся эта мелкая сволота, так же, как, видимо, их отцы и деды, всерьез верила, что она способна заплевать Роберта Янга - и не только его. Да и сейчас еще верит.

Кстати, поведение печатающихся на бумаге (не решаюсь называть это писателями) с каждым годом становится все более склочным, инфантильным и истеричным, сливаясь с поведением хомячьих стай. И почему меня это не удивляет?
Tags: авада кедавра сильно изменилась, монументы на колесиках, музей литературных фигур, пытки логикой и орфографией, разорительная роскошь общения, сетеразм, уголок гуманиста, философское, цирк уродов
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 121 comments