Инесса Ципоркина (inesacipa) wrote,
Инесса Ципоркина
inesacipa

Category:

Молодежь безжалостна к старым романтикам...


Я решилась написать продолжение поста "А теперь плохое о художниках" - по просьбе двух моих фрэндов, чье мнение я высоко ценю, особенно лестное.

Итак, речь шла об инциденте, который положил конец честолюбивым мечтам галереи со страшненьким названием "Кома-АРТ".

В те времена в «Коме» за моей особой бдила Эмма Ноевна Жрушко, женщина высоких служебно-охранных достоинств. В связи с чем НИКОГДА не позволяла подчиненному лицу предаваться беспочвенным фантазиям.

Хотя для самой Эммы паранойя являлась наивысшей формой духовного совершенства. Сама Ноевна давным-давно этой вершины достигла.

Помимо небывалой внутренней красоты, она была еще и упоительна хороша собой: серые (а может, седые) волосы вечно стояли на голове «взрывчиком», свисая на лицо и плечи сосулькообразными «завлекалочками», торчащие, как у кролика, зубы при виде шефа обнажались в восторженном оскале, по шее можно было изучать анатомию мышц и сухожилий, длинная сутулая фигура постоянно тряслась и приседала от возбуждения, очки на носу всегда сидели криво – для изысканности облика, наверное.

Она так напоминала грязноватого зоосадовского страуса, что мы дали ей прозвище «Эму». 

Шеф хотел, чтобы мы вдвоем зажигали, понуждая итальянцев к совместной культурной деятельности. Видать, надеялся, что западным галерейщикам не устоять перед красой Ноевой дочери.

Художественным изыскам Дармобрудера Эмма возражать не стала: ей было без разницы. Жрушко была типичный неумеха-гуманитарий, который смертельно боится увольнения. А потому была она беспрекословна, исполнительна и удобна в обращении наподобие стиральной машины «Самсунг». Если, конечно, не требовать от Эму, чтобы она оказывала профессиональные услуги.

То есть как эксперт, менеджер и фондовик.

Ибо с современным искусством Эму была незнакома в принципе, для нее любой стиль после серебряного века означал «порнография и извращение высоких духовных идеалов».

Когда я впервые при ней употребила термин «ассамбляж», обозначающий вполне пристойное выставочное мероприятие, Ноевна побагровела как свекольный отвар. А после летучки прямо в буфете прочла нашему коллективу нотацию о незыблемых рамках приличия, положенных порядочной женщине, даже если та искусствовед.

Ну вот, и была я тогда для нее чем-то вроде младшей прислужницы в храме искусств, где она сама, естественно, верховная жрица. И Эмма затаив дыхание ждала от меня ритуальных танцев и обрядов поклонения. Старушкино самолюбие, проторив путь от лобных долей мозга к мышцам ее секондхэндового лица, беззастенчиво отражалось в ее мимике.

Ну что Ноевне стоило хоть разочек подарить мне свою коронную улыбку, припасенную для шефа? Представьте: рот полуоткрыт и растянут, как у взнузданной лошади, голова беспрерывно кивает, бледные десны чудно гармонируют с огромными желтыми зубами - от такого очарования не грех и отнять чуток.

Увы! Мне, жалкому хранителю убогих фондов, узреть нечто подобное дозволено не было – рылом не вышла. Разве можно тратить сокровища седой старины в лице Эму на бесстыжих молодых нахалок? Жрушко упивалась свалившейся на нее властью. А власть и брюзгливая физиономия для тетенек ее типа нераздельны.

Поэтому каждый день мы с Ноевной встречались и шли в фонды, не тратя времени на ненужные сантименты вроде разных там «Здравствуйте, как вы хорошо выглядите!». Нас ожидали сомнительные шедевры, полюбившиеся Дармобрудеру, покровителю искусства.

С эстетическими пристрастиями шефа трусиха Ноевна согласилась только по долгу службы, и ее поведение было несколько напряженным возле украшенных матюками супниц, но при появлении очередного кисло-сладкого «Крещения Руси» Эму просто расцвела. Ну, все, началось!

-         Ах, как глубоко, как духовно… Какая многослойность идеи, какая цельность содержания, какая осмысленность гаммы и выразительность форм!

-         По-моему, несколько слащаво, - сухо заметила я.

-         Что вы, милочка! – бурно возмутилась голенастая энтузиастка, тряся «взрывчиком» на макушке, - Слащавость – только форма! Содержание намного важнее, оно доминирует и превалирует!

В тот месяц, чтобы в полной мере насладиться трудовыми победами, я вовсю предавалась оргиям… шоппинга.

А в памятный понедельник утром я демонстрировала сослуживцам (большую часть которых составляют сослуживицы) свои обновки и нетерпеливо дожидалась Жрушко. Сейчас она войдет в зал, уже с утра «потерявшая ощущение свежести», и ка-ак замрет в неестественной позе, подрагивая сальными серенькими прядями, интеллигентно заложенными за большие пергаментные уши.

Зря мужчины верят, что женщины мечтают стать красотками и модницами ради их драгоценного внимания. Отнюдь! Самое главное – возможность испортить настроение лицам своего пола, увидеть в их глазах черную зависть и двусмысленное ехидство: «Знаем, мол, для кого вы, девицы, наряжаетесь!»

Для вас, дамы зрелого и перезрелого возраста! А также для своих сверстниц и тех, кто помладше, но уже способен оценить стильность одежды, прически и макияжа. Все мы, женщины, - вечные соперницы.

Но призом в этом многоборстве служит не любовь гипотетического принца, нет! Мы боремся за вполне реальное звание самой-самой неподражаемой суперженщины эпохи (по крайней мере, в родной тусовке). Смешная и инфантильная страсть, но она так разнообразит жизнь!

А вот и Эму! Сейчас я ее…

-         Здравствуйте, Эмма Ноевна! Как провели уикенд? – ох, какой нежный у меня голос, какая в нем томность, и напевность, и игривость.

-         З-з-здр… кх-х-ха! – поперхнулась Жрушко, словно из страусихи в одночасье превратилась в туберкулезную муху.

О! Застыла, вращая выпученными бесцветными очами. Глазей, глазей! Вот приедут знойные итальянцы, станут восхищенно таращиться на меня, экзотическую русскую девушку, а ты будешь сидеть в углу, оставленная без внимания и надутая от обиды, точно олимпийский мишка-чебурашка, и никто этого не заметит.

Если ты надеялась, что я заболею вирусной ангиной и встречу делегацию красным шелушащимся носом и гнусавым «здрассьте», то зря: итальянцы прибудут, и увидят меня невыразимо прекрасной!

Ноевна, наглядевшись на мою красу адову, вдруг метнулась куда-то в служебные помещения и… не вернулась.

Перед появлением наших долгожданных шеф не выдержал и отослал меня на поиски Ноевны. Я и сама не могла понять, куда делась Жрушко? Наводит красоту в туалете? Забыла, что грядут переговоры и легкой поступью направилась к зубному? Мы с шефом терялись в догадках, продолжая мило щебетать с итальянцами и строя ужасные рожи художникам.

Эму мы увидели, придя в предпоследний выставочный зал – пришли, увидели, остолбенели.

Ну и видок у нее был! Эму сидела в кресле смотрителя, даже не столько сидела, сколько лежала, вытянув длинные тощие ноги с узловатыми коленями. Голова ее откинулась назад, за спинку кресла, руки безвольно свисали, из открытого и перекошенного рта вырывался смачный, с бульканьем и подсвистыванием, храп. Одежда тоже не была воплощением гламура: кофта сбилась к подмышкам, юбка задралась и перекрутилась, обнажив панталоны из серого плюша, разношенная туфля свалилась с подвернутой ступни, и большой палец ноги выглядывал из плебейской дырки на застиранных колготках.

Эму была пьяна вдрызг, до невязания лыка. Видно решила залить обиду небольшим количеством «слабоалкогольного» напитка, печально пылящегося в пятилитровой подарочной бутылке под столом в отделе кадров… Кто и когда подарил ту бутыль, терялось во тьме веков. Но периодически мы все прикладывались к этой емкости, когда действительность уж очень нас доставала. А в бутылке был… спирт, слегка подкрашенный карамелью. Типа коньяк по-советски.

Непривычная к алкоголю Жрушко как тяпнула стаканчик, так и побрела на автопилоте по анфиладе залов. А в предпоследнем ее сморил карачун…

Мне было некогда наслаждаться этим новым экспонатом: итальянцы стояли у меня за спиной и от ужаса сопели так, словно им явился сам сатана!

Рядом со мной вдруг раздалось звучное восклицание из трех букв, которым любой истинно русский выражает изумление и негодование. Ну, скажем, версия американского «упс!». Я взглянула на босса.

До чего колоритное зрелище! Корявая фигура окостенела в полусогнутом полуприседе, галстук от  Hugo Boss, ничуть не прикрывающий обширное брюхо, сбился на бок, прядь «внутреннего заема», которую он приклеивает к лысине намертво, встала дыбом. Глаза у Дармобрудера были как в очках с пружинками – если дать подзатыльник, глазки вываливаются и повисают где-то в области груди.

Тем временем Эму почти совсем сползла на пол, в кресле ее удерживала одежда, превратившаяся в толстый комковатый жгут вокруг тела. Ей было явно неудобно, лицо у бедняжки было страдальчески-плаксивое, но она все равно не просыпалась.

Я мысленно призвала на помощь всех святых языческого и христианского пантеона, подхватила подмышки Жрушко и поволокла ее, надрываясь, к себе в кабинетик. Ноевна не только внешне была похожа на старую клячу, она и весила, словно лошадь на пенсии.

Без особой осторожности бросив Эму в кресло, я уперлась руками в стол и стояла в этой позе минуты три, глотая ртом воздух и пытаясь восстановить дыхание. Я никак не могла понять: с чего наша Эму мгновенно напилась в… постмодернизм? Начнем с того, что она тщательно – по ее понятиям – одета: выходной костюм с золотыми пуговицами, не совсем заношенные туфли на сбитых каблуках (но это туфли на каблуках, а не боты «прощай, молодость»!), в ушах и на пальцах – бижутерия из скрученного производственного металла и огромных мутных самоцветов, которую так любят все дамы-искусствоведки. Даже дырка на колготках была недавнего, может быть, сегодняшнего, происхождения...

Придя в себя, я встряхнулась, пригладила волосы, надела улыбку и вышла в зал.

Итальянцы, видимо, решив, что пьяные старые страусы здесь идут в комплекте с загадочным русским искусством, уже опомнились и бродили кругами, осматривая составленную мной экспозицию с недоумением на лицах. Высокий барственный синьор, который постарше, явственно поморщился, у адвоката дрожали крылья носа: вот-вот расхохочется в голос. Если они бы начали бесконтрольно выражать свои впечатления, пиши пропало!

А потому пришлось немедленно приступить к объяснениям, что это за ужас такой и почему он расположен здесь, а не на свалке и не в магазине Армии спасения. С широко распахнутыми глазами и самым младодевическим выражением лица, имевшимся в арсенале, героическая я пинком загнала потерянный Жрушко башмак под кресло и вышла на середину зала.

Не помню, о чем я там лепетала в состоянии шока: кажется, отпускала итальянскому искусству многословные комплименты, называла Италию прародиной красоты и гуманизма.

А вот как я убедила растроганных итальянцев показать потомкам великого Джотто мусорную кучу (типа скульптура!) и рекламные постеры на тему крещения Руси (чисто живопись!)? Не иначе, как на меня озарение снизошло.

 

События тем временем развивались настолько стремительно, что пришлось забыть про мирно храпящую в бухгалтерии тушку Жрушко, которую вечером придется везти домой и еще, чего доброго, объясняться с родственниками – папой Ноем и мамой, которую зовут либо Сарра, либо Руфь, либо и вовсе Иаиль.

Перед нами открылся самый дальний, пятый зал, где продолжалась выставка поделок пяти инвалидов от искусства. Но я к этому моменту уже иссякла и иссохла…

И тут я решила: коли у Дармобрудера, как у Маяковского, «любовь одноногих вызывает восторг», то пусть он сам и разливается соловьем. Не могу я хвалить моральных уродов в присутствии нормальных людей: дифирамбы дают уродам ложные представления о себе.

Дармобрудер аж поперхнулся, когда услышал, что слово предоставляется ему, любимому. Я с мстительным наслаждением наблюдала за усилиями босса: он потел, словно пингвин в пустыне Гоби, стараясь объяснить, чем же демонстрируемые произведения так чудно хороши. В кинематографе такие ужастики получают ярлык «особо жестоких», чтобы люди с тонкой нервной организацией могли с самого начала отказаться.

А поведение дармобрудеровских прихлебателей! Мыльцев зудел про «кастово-реинкарнационный смысловой оттенок восприятия» и «плотность вытесненного пространства воспоминаний» - и бедный переводчик кряхтел, подыскивая адекватные этой ахинее итальянские слова. Веревкина с лицом мучимой похотью лягушки, которой не суждено стать царевной, теснила в угол плотного «подосиновика». У адвоката от ее лосьонно-телесного запаха, похоже, назревал желудочный спазм. Табуреткин все еще терзал смертельно утомленную его знаками внимания синьорину.  Мокростулов с Подмундировым на два голоса подпевали Мыльцеву в самой елейной тональности.

А Мыльцев усердно демонстрировал свой опус - центральное изваяние.

Меня всегда изумляло, почему такой субтильный субъект, как Мыльцев, выбрал столь нелегкий путь к успеху – нелегкий в буквальном смысле этого слова.

Чертов зануда паял из кусков труб, пластин, каких-то токарных отходов гигантские статуи - пионеры-сборщики металлолома его бы горном и вымпелом наградили за каждый «статуй», сдай только Мыльцев добровольно любое свое творение на пункт металлосбора.

Истукан, вокруг которого сгрудились итальянцы, должен был олицетворять преодоление человеком детских комплексов. Не знаю, каких именно. Если у человека комплексы такой тяжести, его место – в закрытой охраняемой лечебнице для особо опасных душевнобольных.

Перед публикой представал огромный, примерно трех с половиной метров в высоту младенец, исполненный в кубистской манере. Из его головы, половина которой была аккуратно срезана, точно верхушка арбуза, с натугой вылезал человечек, размером и пропорциями похожий на лилипута.

Хуже всего в этой жертве фрейдизма было то, что огромная масса изваяния концентрировалась в жирном младенческом брюхе, а постамента чугунный монстр касался лишь слегка - пальцами одной ноги. Недоносок, зависший в жутковатом подобии балетного па над головами посетителей.

Поставь Мыльцев свое детище на карачки, оно стало бы ненамного безопаснее. Когда пришлось воздвигать «акселератика», как рабочие прозвали мыльцевского урода, прямо посередь зала, на его укрепление была брошена вся бригада и использован весь арсенал крепящих деталей и инструментов. И все-таки я интуитивно предпочитала обходить «Рождение невинности» по периметру зала, вдоль стеночки.

И вот, повинуясь интересу неугомонных иностранцев, я с опаской подошла к малолетнему комплексатику трехметрового росточка.

-         Я не уверена, синьоры, - начала я объяснение, - что эта скульптура удобна для перевозки. Кроме того, мы не можем гарантировать ее устойчивость… - произнося блеклые, если сравнить с ощущениями, фразы, я безотрывно следила за «акселератиком».

Чугунный вундеркинд просто надвигался на нас, демонстрируя последствия неудачно проведенной лоботомии.

Статуе нельзя было отказать в определенной экспрессии: по ней чувствовалось, сколь она опасна. Ее бы стоило назвать «Не стой под грузом!» и выставить где-нибудь на территории завода, производящего арматуру, в качестве скульптурного предупреждения.

-         Не-ет! Моя «Невинность» вполне устойчива! – вступил, вернее, ворвался на повышенных тонах в наш разговор Мыльцев, - Вот, смотрите!

Он размахнулся и нанес гигантскому безголовому путти удар, от которого изваяние явственно пошатнулось и загудело, будто знаменитый колокол Ревун с Ивана Великого. Итальянец помоложе бесстрашно протянул руку в слабой попытке удержать летящую нам на головы тушу…

Успокойтесь. Рухнувший статуй никого не задавил насмерть, хотя своему создателю, по общему для големов закону, сломал ногу в нескольких местах и вывихнул предплечье. Поганца Мыльцева задело только краем, потому он и остался жив. Но зато любителю монументальных форм был преподан практический урок физики.

Итальянцы, отмахиваясь от простираемых в мольбе дланей шефа, быстренько свернули переговоры и слиняли туда, откуда пришли. А я под непрерывный Дармобрудеровский мат отправилась реанимировать нашу пьяную завистницу Эму.

Так бесславно и бессрочно закончилась эта история…

Tags: монументы на колесиках, ходите и кадите, цирк уродов
Subscribe

  • Гении одноразового общественного пользования

    Недавно понадобилось мне просмотреть несколько минут из фильма Мела Гибсона «Apocalipto», исключительно чтобы понять, на кой ляд он использовал…

  • Жаждущий крови бог сетей

    Опубликована моя статья в «Камертоне» (скриншот упомянутого в статье поста журналистки О Андреевой там же) - и у меня неожиданно возникла мысль:…

  • "Я была молода, мне нужны были деньги"

    Весна, апрель, день дурака всё не кончается. Наверно, поэтому критикесса Аннушка-чума Жучкова всё лезет и лезет ко мне во френды. И хоть бы декор…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 11 comments

  • Гении одноразового общественного пользования

    Недавно понадобилось мне просмотреть несколько минут из фильма Мела Гибсона «Apocalipto», исключительно чтобы понять, на кой ляд он использовал…

  • Жаждущий крови бог сетей

    Опубликована моя статья в «Камертоне» (скриншот упомянутого в статье поста журналистки О Андреевой там же) - и у меня неожиданно возникла мысль:…

  • "Я была молода, мне нужны были деньги"

    Весна, апрель, день дурака всё не кончается. Наверно, поэтому критикесса Аннушка-чума Жучкова всё лезет и лезет ко мне во френды. И хоть бы декор…