Инесса Ципоркина (inesacipa) wrote,
Инесса Ципоркина
inesacipa

Categories:

А теперь плохое о художниках


В молодости я была терпеливой и мягкой, как ангорский пледик, и постоянно старалась избегать конфликтов. За что и поплатилась, разбаловав всех своей уступчивостью до невозможности.

Опыт на человеке, то есть на мне, поставленный моим тогдашним шефом, даже главврач концлагеря признал бы чересчур жестоким.

Начиналось все очень даже неплохо - с восторженного сообщения: мол, итальянская галерея, и притом какая-то вполне приличная, согласилась выставить работы молодых художников из НАШЕЙ галереи. Я впала от новости в эйфорию и пробыла в ней минут семь – пока мне не объяснили, КОГО необходимо всучить итальянцам для выставки.

Здесь моя эйфория тут же сменилась депрессией с суицидальным оттенком.

Шеф, наверное, после звонка из Италии от счастья одурел совсем, а потом помедитировал у себя в кабинете по системе каких-нибудь лам-отшельников и в транс вошел. И в состоянии просветления совершил марш-бросок по запасникам. Короче, вынес лилейными ручками на свет божий худшие опусы пяти своих верных собутыльников. 

Притом, что у нас в галерее имелись и хорошие художники!

Мои попытки убедить босса, что надо бы разбавить приличными вещами этот экскре… пардон, экспериментальный ассортимент результата не дали. А точнее, потерпели, как бы это помягче… сокрушительное фиаско, в общем.

Что поделать, профессионализму никогда не победить могучего противника по имени протекционизм. А художникам вообще лучше не тратить времени зря на  совершенствование каких-то там профессиональных качеств, а сразу рвануть по тусовкам на поиск связей. Если тебе живописец имя, имя крепи дружбой с крутыми!

Придется мне, думала я, создать конфетку из дерьма, облюбованного боссом. Итальянцы приедут и скажут: «Бон джорно, сеньори! Кого вы нам предложите?» А мы им: «Вот, извольте, самостийные русские непризнанные гении!» и покажем этих левшей, которые хоть и не умеют блох подковывать, зато успешно их разводят.

Тут разозленные наследники античности непременно должны были забросать гнилыми помидорами «русскую сторону», то есть меня, горемычную.

Я решила еще разок поговорить с боссом (с небольшими изменениями его фамилия звучала как «Дармобрудер»). Шеф, конечно, страдал олигофренией в легкой форме, но моя знакомая, психиатр-дефектолог, утверждает, что если повторить дебилу или имбециллу несложную истину раз пять-десять, то он поймет, а если не поймет, то запомнит механически.

С одной стороны, я Дармобрудера понимала. Он был простой, чистый мозгом олух и реагировал на впечатления от личных контактов, а не на советы экспертов. Все чиновники так делают, а иначе Москву не украшали бы сооружения вроде Христофора Колумба, слегка подретушированного и нагло выданного за Петра Великого, и «утюга на болоте» имени Христа Спасителя.

С другой стороны, наша галерея с неутешительным названием «Кома-АРТ» не настолько процветала, чтобы разбрасываться международными выставками направо-налево.

На этом фоне разговор не дал никакого эффекта. Положительные персонажи боевиков говорят в таком случае: «Я сделал все, что мог!» После этой фразы вбегают плохие парни и парой очередей из автоматов превращают хороших парней в дуршлаг для макарон.

Я перебирала и компоновала глупо размалеванные коллажи из газетных вырезок, фаянсовые миски с неприличными надписями, кривые статуэтки из обрезков ржавых труб, раз за разом, снова и снова, но общее ощущение чего-то самодеятельного, давным-давно устаревшего и невыразимо скучного не исчезало.

Для Дармобрудеров самое важное в художнике – грубый эпатаж всех и вся, самый верный способ завлечь зрителя – напугать того по потери пульса, самая надежная раскрутка – громкий скандал в прессе. Поэтому и любимые авторы – бездарности, яростно клеймящие неважно что - обязательно с применением якобы оригинальной художественной техники.

Например, хорошо поклеить на полотно дисконтные карты дорогих магазинов, составив из них неприличное ругательство, тем самым обличая алчность и коммерциализацию. Но на это, правда, у наших левшей никогда не будет дисконтных карт, даже поддельных.

Еще Дармобрудеры глубоко почитают «православие-самодержавие-народность» - за незатейливость идеи, а потому их любимцы вечно ваяют нетленку с изображениями Бориса и Глеба, Пересвета и Осляби, плаксы Ярославны и шоувумен-традиционалистки 90-х Сердобовой.

Меня ждал тяжелый месяц.

Сколь ни ужасны были эти четыре недели, но царь Соломон не зря носил, не снимая, колечко с нехитрой надписью: «И это пройдет» - и вот, срок моей каторги подходил к концу.

Я мучилась тревожным ожиданием приезда партнеров, скандальной демонстрации всей этой дряни и язвительных итальянских улыбок. У меня даже не было уверенности, что они вообще захотят приехать, если хоть глазком заглянут в присланный им каталог выставки.

Но случилось невероятное! Итальянцы позвонили и подтвердили прибытие!

Впарь я итальяшкам этих уродов - мне дали бы небольшое вознаграждение, одобрительно похлопали по плечику…

Весь месяц босс принимал тяжесть похвал на себя. И попутно краснел, как девица на смотринах, стыдливо отмахивался от панегириков, а будь у него коса до пояса, он бы ее теребил от смущения. Я только изумлялась панегирическому напору, который неустанно поддерживали коматозные подчиненные.

У меня самой так никогда бы не вышло: виртуозно влезть без мыла и дезодоранта в дармобрудеровскую святая святых.

Для подхалимажа высокого класса надо иметь: четвертьвековую выучку, железную хватку, десятилетиями скитаться с одной и той же темой диссертации по всем московским институтам и музеям, работать на трех-пяти-семи работах одновременно и везде получать гроши. Надо путем мытарств осознать простую и жестокую истину: здесь, в маленькой, непрестижной галерейке с плохо составленными фондами и маразматическим наименованием, кроется твой последний шанс.

Партнеров приехало много - похоже, они собирались снять урожай с большинства московских галереек, мы у них в списке стояли далеко не первым номером. Целых пять человек: двое высоких элегантных арт-продюсеров с породистыми надменными лицами, похожих друг на друга, как отец и сын (впоследствии оказалось, что так оно и есть); крепенький, как подосиновик, адвокат с бородкой; его помощница, а может, референтка, полноватая и томная золотистая блондинка с круглым задом и чуть раскосыми серо-зелеными глазами; и переводчик-итальянец, развязный малый с блестящими от лака волосами.

Я боялась, что, увидав предполагаемых звезд, они испугаются до колик. И было чего.

Подмундиров и Мокростулов – те были похожи, точно два брата-близнеца. Вернее, точно Добчинский и Бобчинский. Но тип внешности у них другой: оба высокие и какие-то неправильные, будто отражения в комнате смеха (никогда не понимала, что в этих зеркалах смешного!). Широкие бедра, узкие плечи, кадыкастые и извилистые, как у верблюдов, шеи. У обоих вечно немытые волосы, да и ноги, кажется, тоже. Подмундиров с Мокростуловым были очень богобоязненны и все время бегали на исповедь, явно совмещая покаяние и психоанализ.

Веревкина – длинная, в обтрепанных юбках, похожая на метлу девица весьма зрелых лет, крашеная в «радикальный черный цвет». На лице - намертво прилипшее выражение брюзгливого равнодушия. Проявлялось оно не столько в крошечных глазках, сколько в волнистой линии огромного рта с неправильным прикусом и редкими зубами. У Веревкиной было пристрастие к одеждам, пошитым из мешков для хозяйственных нужд. Довершали имидж огромные мужские ботинки, по-моему, унаследованные мадемуазель от ее покойного батюшки.

Табуреткин – тот был просто карикатура на еврея, созданная воспаленным умом параноика-антисемита. Маленький и кривоногий, с длиннющей лохматой бородой, по которой всегда можно догадаться, что он ел на завтрак еще вчера. За этим «украшением мужчины» остального лица совсем не видать. Откуда-то из середины бороды торчат толстые губы и зажатая в них зловонная трубка.

Последний из коллекции нашего доморощенного Даррелла – монстр, кошмарнее предыдущих четверых. По внешнему виду этого не скажешь, он у Мыльцева вполне безобидный и типичный: худощавый, среднего роста мужичок, с жиденькой бороденкой и водянистыми глазами. Но достаточно было нашему личному монстру открыть рот, и собеседнику становилось ясно: катастрофический, невыносимый зануда. На моей памяти он еще ни разу не закончил начатый монолог по доброй воле. Вдобавок у него был высокий бабий голос, лишенный интонаций.

Даже Дармобрудер терпел Мыльцева с трудом, но считал его та-аким продвинутым! Тайной мечтой  шефа было соединить в собственном имидже библейские цитаты Подмундирова, густопсовый патриотизм Мокростулова, непомерную гордыню Веревкиной, эзотерическую просветленность Табуреткина и заумную трепотню Мыльцева. Тогда, как надеялся Дармобрудер, издали будет видать, какая он недюжинная личность.

Увы! Пусть босса навек пленили пять кикимор родной богемы. Но для западных арт-продюсеров подобные «обжешки» - вчерашний день. В Европе такие уродцы давно уже не катят!

Пока я демонстрировала итальянцам этих толстопятых олухов, пришлось мысленно подбадривать себя фразами из американских боевиков: «Давай! Ты сможешь! Я знаю! Ты сможешь!» - иначе я  просто разревелась бы от стыда.

Все началось с того, что, вперед выступила Веревкина и басом произнесла: «Осанна!» Я и Дармобрудер поперхнулись.

От проклятой шизофренички так благоухало мужской туалетной водой, что казалось - мы все пришли побриться в дешевую парикмахерскую.

Итальянцы радостно закивали и протянули руки для рукопожатия. Они, видимо, решили, что эту жуткую бабу зовут Осанной.

Тем временем блондинка рассматривала мужчин-художников с выражением напряженного размышления на лице. Потом подозвала переводчика и сказала ему пару фраз.

У толмача тут же перекосилось и окаменело лицо, глаза вылезли из орбит, как будто он получил удар ногой в пах и не имеет возможности даже застонать. Но довольно скоро шустрый малый понял, на кого здесь можно переложить непосильную ношу ответственности за блондинкины глупости.

Тогда он широко улыбнулся и бодро направил стопы в мою сторону.

-         Синьорина хочет спросить господ русских художников: за что они сидели?

-         Где? – тупо брякнула я. - Где сидели?

-         В тюрьме, - сияя белозубой улыбкой, ответил, ухмыляясь, прилизанный малый - вылитый половой из трактира. - Синьорина полагает, что каждый русский интеллигент сидел в тюрьме. Она считает, что только простые русские мужики не сидят в тюрьме.

-         Почему? – так же глупо пробормотала я.

-         Потому, что они рождаются в лагере, - пояснил переводчик.

Мы стояли и глазели друг на друга, не зная, как нам поступить в этой идиотской ситуации, чтобы не выглядеть главными идиотами.

Я никак не могла найти слов для внятного объяснения любимой тогдашней метафоры наших ЧмоСМИ: «вся Россия – огромный тюремный лагерь». Чувствовалось, что это нехитрое утверждение глубоко врезалось в память сдобной, словно кексик, но недалекой итальянской девушки.

Пока я вращала глазами и безмолвно открывала и закрывала рот, время было упущено безвозвратно. Выяснилось (к сожалению, с опозданием), что легковерная дамочка очень слабо и отрывочно, но говорит по-русски.

Она продефилировала через кабинет к Мокростулову и любезным тоном поинтересовалась:

-         Ви били турмэ?

-         Чего? – крякнула жертва перестроечной чернухи, выпучив глаза, как омар в кастрюле.

-         Турма! – терпеливо повторила синьорина, потом пошевелила в воздухе округлыми пальчиками и добавила радостно, - Ла-гер! Зо-о-на? За что вы в зона?

-         Да я, собственно, - смутился Мокростулов, невпопад хлопая руками по карманам штанов, точно в поисках справки о полной своей реабилитации, - я не то, чтоб очень в зоне, так, пятнадцать суток, давно, два месяца назад, так, погорячился…

-         А-а-а! – всплеснула руками белокурая синьора. - Ви муж-жи-ик? Рюски мужи-ик?

Господи, лучше бы она обратилась не к нему, а к Мыльцеву: уж он бы за словом в штаны не полез!

От непредсказуемой реакции Мокростулова нас оградил, как ни странно, Табуреткин. Пока форпост неоавангарда раздувался от натуги и вспоминал хоть какое-нибудь дипломатичное ругательство, уязвленный сомнением в его принадлежности к мужскому полу, Табуреткин подскочил к роскошной итальянке, чмокнул ей ручку чуть выше запястья, чем немало напугал бедняжку, и бойко отрекомендовался:

-         Русский мужик тут я!

Большая часть аудитории остолбенела. Вряд ли на просторах отечества можно найти внешность, напоминающую русский тип меньше, чем облик Табуреткина.

Итальянцы, впрочем, поверили заросшему до бровей Табуреткину на слово, слабо разбираясь в этнических тонкостях. Тем более что именно этот тип «рюски мужика» им постоянно показывают в западном кино про славянскую жизнь за железным занавесом.

Грибовидный итальянец без восторга смотрел на свою помощницу, которая плыла по офису, как по облаку, пока Табуреткин мелкотравчатым бесом увивался вокруг, что-то проникновенно бубня. Она вряд ли понимала скороговорку «рюски мужика», но по интонациям чувствовала – комплименты. А потому она любезно улыбалась толстогубому барбосу, уязвляя самолюбие обескураженного подосиновика.

-         Я думаю! - услышали мы пронзительный монотонный голос, - Думаю, нам надо серьезно поразмыслить об окружающем нас пространстве мечты!

Амба! Вступил Мыльцев. Этим выкриком он всегда привлекал внимание аудитории к своей особе. Сейчас он затянет речь на полчаса минимум, а итальянцы покушавши, отяжелевшие и сонные. Когда они захрапят, возникнет очередная неловкая ситуация.

Получатся не переговоры, а комедия положений, со мной в качестве Луи де Фюнеса. Я еще не знала в тот момент, что самое скверное ждет «Кому-АРТ» впереди. Раздался громоподобный бас Веревкиной:

-         Да хрена они кому нужны, твои мысли с мечтами, Обмылок! Пошли, покажем итальяшкам крутые шедевры, небось, они враз отвянут!

-         Уй-й! – застонал Дармобрудер и отвернулся, закрыв лицо руками.

Я в панике метнула взгляд на переводчика. Поздно! Подлый толмач уже бормотал слова ногастой дуры итальянцам.

Как было объяснить им, что Веревкина сроду не произносила более изысканных речей, что весь ее лексикон беднее, чем у Эллочки-людоедки и умещается на любой из орнаментированных похабщиной мисок, ею созданных. Проклятой матершиннице вообще нельзя рот открывать в присутствии мужчин, это плохо действует на их самоидентификацию!

Я обреченно, с каким-то безнадежным интересом следила за реакцией итальянцев, ожидая: вот сейчас они развернутся и уйдут навеки.

Но нет, старший поднял бровь, младший пожал плечами, а язва подосиновик злорадно хихикнул. И все остались! Даже поднялись с кресел и выразили готовность последовать в залы и еще раз подробно осмотреть экспонаты.

Дармобрудер, не веря своим ушам, повел итальянцев, описывая круги по орбите группы, как пастушья собака вокруг отары. Вернее, двух отар, которые упорно не смешивались между собой: художники демонстрировали национальную гордость, итальянцы предпочитали держаться подальше от пятерки сумасшедших – еще искусают, чего доброго!

Tags: монументы на колесиках, уголок гуманиста, ходите и кадите, цирк уродов
Subscribe

  • Ихневмон, убийца крокодилов

    Небольшая справка, о ком вообще речь в названии. Египетский мангуст, или фараонова крыса, или ихневмон (лат. Herpestes ichneumon) — вид животных…

  • Еще одна помешавшаяся на мне графоманка

    См. скриншот. И это всё — за последние сутки. Мое происхождение, мое умение работать руками, моя единственная вещь — жежешная пародия, которую…

  • Эффект Печорин.нет

    Итак, мой конфликт с порталом "Печорин", разгорается он или тихо тлеет, однако входит в терминальную фазу. Меня ужасно утомили эти обещания вот…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 6 comments