Инесса Ципоркина (inesacipa) wrote,
Инесса Ципоркина
inesacipa

Categories:

Драконы любят не только золото. Часть девятая


Сама не заметила, как с последнего продолжения просвистело несколько месяцев — половина весны и лето. Ну пардон, что тут скажешь. Писать философские беседы дракона с человеком о человечестве — дело небыстрое и совершенно непонятно кому нужное. Все сказки о Трехголовом можно найти по тегу "Трехголовый". А это — девятая часть сказки "Драконы любят не только золото".

На чем мы остановились? Вот на этом моменте: "Остается только перенести образ простеца-фанатика на себя. Доктор тоже рвался к цели, не замечая, кого он теряет, кого приобретает... Он и имен-то их не помнил, хотя время от времени писал списки поручений и читал журналы наблюдений. Наверное, называл всех сотрудников одним именем, не видя разницы между фигурами в халатах, костюмах защиты, военной форме...

Нет, док не жалеет о своем отречении — оно было предопределено в те годы, когда будущий ведущий специалист по феноменам под стол пешком ходил и легко выбирал, с чем общаться, со скучными людьми или с чем-то несообразным, редко, но попадавшемся на детском пути. Но все-таки ощущение потери имеется. Небольшой такой потери целого человечества".


Вместе с сожалением док чувствует и облегчение. Пожалуй, хватит с него мелодрам. Он бы отдал все свои пять чувств, лишь бы человечество оставило его в покое. Доктор готов обойтись без себе подобных. О чем тут же и заявляет, вызвав у трех драконьих голов веселый смех. А вернее, оглушительный рев, отличающийся от гневного рыка перепадами тональности и короткими огневыми выдохами — наверное, драконьими аналогами человеческого хихиканья. Отсмеявшись, Трехголовый интересуется:

— А ты знаешь, с чего начинается отречение от себе подобных, док? Вижу, что не знаешь. Да и откуда тебе — при твоей-то научной занятости?
— Первая стадия — желание доказать всем, что они ошибались, что ты чего-то стоишь, знакома и ребенку. Все мы через нее прошли. А некоторые и до сих пор там! — И Средний одаряет Младшего многозначительным взглядом.

Доктор кивает: все. Нет ребенка, которому не хотелось бы доказать окружающим, что он существует, что он не игрушка, которую можно сломать и выбросить, и не грязь у них под ногами.

— Вторая стадия — презрительного равнодушия, под которым, как правило, все то же желание кому-то что-то доказать, известна каждому молодому человеку.

О да! Эта ненадежная броня — презрение, такая хрупкая, такая ненадежная и так много отбирающая у молодого, неуверенного в себе человека! Интересно, а у змеенышей всё так же или иначе? Чувствуют ли они себя уверенней, особенно если их не один, а трое? Или приходится доказывать, что ты чего-то стоишь, еще и другим головам, с которыми ты делишь тело?

— Эй, док! Не отвлекаться! — щелкает пальцами Трехголовый перед лицом доктора. — Про психологию рода драко семейства агамовых я тебе потом объясню. Пока слушай про людей. Третья стадия — переломная! Когда у вас, бедолаг, наступает кризис взросления, а там и кризис амбиций, что вы в первую очередь делаете?

Док поджимает губы, морщит лоб, раздувает ноздри — словом, мучительно вспоминает, что же он делал в те далекие и отнюдь не благословенные времена. Кажется, без конца зубрил и дрался, дрался и зубрил. Его считали ботаном, потом хулиганом, потом опять ботаном, опять хулиганом... А он уходил от них от всех всё дальше и всё меньше сожалел о потере человечества для такого умного себя.

— Влюбляемся?
— Вот уж влюбленность от возраста никак не зависит! — ухмыляется старшая голова. — Втрескаться и в старости можно. Скорее уж мы пытаемся — то есть вы пытаетесь — мыслить рационально.
— И ни хрена у вас при этом не получается! — радостно встревает младшая голова. — А знаешь, почему, док?
— Потому что люди идиоты? — улыбается доктор.

Змеиные глаза тоже щурятся, окруженные грубыми кожистыми складками. Вроде бы угроза, а вроде бы и улыбка. Хотя драконьи улыбки — все угрожающи.

— Конечно, — хихикает Младший, выпуская искры и облачка дыма, точно нечищенный дымоход. — Но не в этом дело. Среди драконов идиотов не меньше, просто мы по-другому идиотничаем. Человек всегда старается выбрать сторону раз и навсегда. И непременно из двух, хотя выборов у него может быть и пять, и десять, и пятьдесят.
— Бинарность мышления, — пожимает плечами док.
— Это не бинарность мышления, это отставание в развитии, — кривится Средний. Доктор согласно кивает. Он тоже не в восторге от бинарности.

Младший с оглушительным звуком прихлопывает морду лапой.

— Вот этим все и кончается! — рычит младшая голова. — Рано или поздно вы, люди, решаете, что живете среди идиотов и пытаетесь ужиться с ними, раз уж вам так не повезло.
— Всё, что не на вашей стороне, вы считаете злом, но вы пытаетесь с ним ужиться, — кивает средняя. — И для того, чтобы ужиться со злом, принимаетесь играть в опасные игры, не зная ни правил, ни ставок, ни даже самих себя.
— А это что значит? — допытывается Старший.

Доктор знает, что. Сам пробовал использовать ближнего своего, чтоб его черти побрали, пытался урвать свое или получить хоть какую-то пользу. Кончилось бункером, лабораторией, тысячей паролей на дверях, тьмой позади и пустотой впереди. А ведь он выигрывал, постоянно выигрывал. Но не как игрок, а как фигура — из пешки дорос до туры и надеялся когда-нибудь прорваться в короли.

— Док, ты хотя бы знаешь, что по окончании партии короля и пешку кладут в одну коробку? — интересуется Старший.
— О чем это он? — спрашивает младшая голова у средней. — Заговариваться начал? От старости?
— Тс-с-с! — шипит Средний. — Наш дорогой собрат-трицефал вошел в транс.
— И что? — оживляется Младший. — Уже перестанем болтать и займемся делом? Например, убьем кого-нибудь.
— Это не тот транс, — противным, даже каким-то наигранно-противным голосом отвечает средняя голова. — Не боевой, а пророческий. Мы будем вещать Истину.
— И даже не одну, — зевает младшая.
— В споре рождается истина, — нравоучительно замечает Средний, — как сказал один человеческий мудрец.
— И соврал. Мудрецы любят приврать! — радостно отвечает Младший. — Кто-нибудь объяснит мне уже, что за хрень мы несем про короля и пешку?

Доктор и Старший, выслушав весь этот диалог (якобы незаметный и неслышный — конечно, легче легкого быть неслышным, если разговариваешь инфразвуком, на котором беседуют с небом камнепады и грозы!), обреченно переглядываются, и доктор снисходит до объяснений:

— Эта фраза означает, что для игрока нет особой разницы между фигурами, да и условия у нас примерно одинаковые. Одно дадут — другое отнимут. У пешки сила есть — ума не надо; у короля ума много — силы мало.
— И что? — ухмыляется Младший. В его змеиных глазах мелькает подобие одобрения — если, конечно, бывают змеи, глядящие на кого-нибудь (скорее уж на что-нибудь) одобрительно. — Что из этого следует?
— Что сейчас вы трое, перемигиваясь и обмениваясь мыслями, — ядовито парирует док, — в ходе идиотского спектакля опишете четвертую стадию, которую мы, жалкие потомки обезьяны, постичь не в состоянии — стадию игрока.
— А почему обезьяны? Люди произошли не от обезьян, а от гоминидов! Я требую выделить их в отдельный таксон! — Ох уж этот Младший со своими вечными шуточками. — Я не биолог, я антрополог. В душе. Мы, антропологи, завсегда людей в отдельную трибу выделяем, без всяких там горилл, шимпанзе и бонобо!

Доктор уже открывает рот, чтобы поговорить с чешуйчатым антропологом по-свойски, но останавливается, заметив: только очередной научной дискуссии от него и ждут. Дракон постоянно испытывает на прочность докторскую одержимость научными спорами. Говорил же ящер человеку про всеобъемлющую глупость рода Хомо: ничто не может удержать дурака от спора, даже знание, что спор бесполезен и беспредметен. И док — один из таких дураков, всегда готовых спорить с любым умником на своем пути. До сих пор от растрачивания жизни в диспутах его удерживает лишь то, что всех встречных док считал дураками, а время приходилось экономить. Вспомнив, как Трехголовый говорил об энтропии, инструментом которой является полемика с дураком, док сжимает зубы, кулаки, прижимает локти к бокам — и начинает свое обучение. Для начала он учится смиряться.

Смирение с тем, что добрая старая дискуссия в качестве инструмента познания не годится, приходить не желало. С одной стороны, хотелось вдребезги разнести оппонента; с другой — хотелось вдрызг разругаться с ним, объявить невеждой и хлопнуть дверью в это капище невежд. Правда, дверей у капища не было, как не было и самого капища. Не говоря уж о пятисотлетнем драконе, которого никак нельзя было счесть невеждой. Разве что грубияном, склонным к дурацким шуткам и расщеплению личности. Как будто сам доктор таким не был.

— Док, наш младшенький в своей неповторимой манере дает вам понять: не отвлекайтесь на всяких идиотов. Не пытайтесь их ни убеждать, ни манипулировать ими. Идиот — создание эфирное. Его мозг состоит из газа и тумана. Хороший ветер за считанные часы выдувает все вложенное вами с немалым усилием. И получается, вы зря потратили время вашей жизни.

Доктор кивает. Когда-то, вечность назад, он и сам был таким идиотом — на первой стадии, стадии доказательств кому попало чего попало. Цепкая детская память позволяла запомнить горы фактов, а неразвитое чутье не позволяло увидеть связь между ними. Он заваливал оппонента фактами и цитатами, а видя в глазах собеседника безнадежное выражение, праздновал победу. Кто бы ему тогда объяснил, что он кретин с башкой, полной дыма, и что победа его — такой же дым.

Позже, когда с ним самим начали спорить "лучшие ученики" и "креативные умы", он сбежал в бункер, под сто три подписки о неразглашении и невыезде, лишь бы отбиться от ученых собратьев, занятых тем же, чем занимались женщины его семьи, придя за покупками на базар. Сам он главное оружие матери, сестер, теток и бабок, залог победного шествия через строй прилавков презирал, называл его боевым визгом. Однако точно такой же боевой визг студентов, преподавателей и коллег долгое время казался ему весьма почтенным занятием.

Теперь он вырос. И даже постарел. Пришла пора что-то менять.

— Пусть идиот рассказывает вам, как в ЕГО мире, правильном и вообще единственно возможном, всякий должен уважать мнение всякого, давать этому всякому право высказаться... Но вы-то, док, знаете, что идиот все врет? И даже не столь важно, вам или себе.
— Ну а если оппонент не идиот? — не слишком уверенно спрашивает доктор.

Средний усмехается и качает головой:

— Зачем не идиоту тратить время и силы на ругань, как ее ни называй — хоть срачем, хоть аргументацией? Вам последние годы хотелось ввязываться в эту вашу научную, прости Господи, полемику?
— Нет. У меня были другие средства убеждения.
— И другие цели заодно, — замечает старшая голова.

Так, за разговорами, проходит несколько часов. Дракон, вопреки ожиданиям доктора, не старается сбить с мысли, спровоцировать дискуссию и в ходе спора научить жить. Дракону, похоже, неинтересно спорить с человеком, а от драконьих провокаций человеческий ум за разум заходит. Поэтому Трехголовый дает доку осмыслить уже сказанное, а может, просто отдышаться. А потом и вовсе предлагает посетить "одно интересное место". Док искренне надеется, что не библиотеку и не тюрьму — в тюрьме-библиотеке он уже был. Вернее, жил. Ничего в этом нет интересного.

Раздумывая над тем, в чем разница между манипуляторами драконьей и человечьей породы, док покорно забирается дракону на шею, неловко устраивается между головным гребнем и спинным, там, где у дракона начинаются и распахиваются на полнеба ничуть не красивые, голые, как у летучей мыши, но огромные и прочные крылья.

— Эй! А ну куда? — слышится от дома Нативиды.

Сама Нативида бежит к Трехголовому в жутком наряде, похожем сразу на всё непригодное к носке: и на жреческую хламиду в ритуальных письменах-оберегах, в несводимых пятнах крови жертв; на изношенный халат восточного попрошайки, переступившего через бренный мир и ушедшего в себя; на платье престарелой тетушки, в прошлом фаворитки высокопоставленного лица.

— Куда собрались? — деловито спрашивает она, залезая дракону на спину и устраиваясь за спиной доктора. Тот чувствует себя... непривычно. Словно он молодой воин, оседлавший чудовище и увозящий из плена прекрасную... ну, в общем, почти прекрасную почти принцессу. Чувство новое (или старое, но хорошо забытое) и довольно идиотское. Док его стесняется и втайне наслаждается им. — Вот куда вы оба без меня лезете?
— На людей посмотреть, себя показать, — усмехается Средний. — Устроилась? Всё нужное захватила? Бубен, рунные кости, печеньки, пару-тройку ядов?
— Всё, всё, — на удивление миролюбиво отвечает Нати. — И печеньки для тебя, и яды...
— Яды не помогут, — брякает доктор. — То есть не подействуют. Масса тела большая.
— Зато могут ухудшить настроение, — деловито поправляет его ведьма. — Он и печенье не для насыщения жрет, ящерица огнеплюйная. А только для получения удовольствия. Эндорфины, говорит, вырабатываются. Для мозга полезно есть сахар.
— Для двух мозгов, — ехидничает средняя голова. — Некоторым и внутричерепные инъекции глюкозы не помогут.

Доктор открывает рот, чтобы возразить против столь варварского обращения с мозгом, но тут же закрывает. За спиной доктора ворчит и ерзает Нативида, потом замирает — дракон, словно гигантская самоходная машина, берет разбег. В лицо бьет ледяной ветер, крылья дракона лупят воздух, тяжелая туша превращает зеленую лужайку под собой в непролазную, взрытую лапами грязь. В лесу нет обрывов, с которых драконы прыгают, чтобы поймать воздушный поток, замирая от ужаса, думает док. Он не сможет взлететь, он слишком тяжел. Надо было выйти из леса, чтобы взлететь! Док слышал, что из Немой глухомани нет выхода, разве что для Нативиды...

— Правее, дубина, правее! — кричит Нати.
— Без тебя знаю! — рычит дракон, но правее берет. Там есть просвет между деревьями, а за ним — довольно широкая просека. И еще одна лужайка, на которую дракон вырывается на полной скорости — и взмывает, лишь слегка чиркнув лапами по кронам деревьев. Какое-то из них валится, словно под ураганным ветром. — Полосу расчищать пора. Развела джунгли. В следующий раз дорогу к тебе протопчу, от самых Вилларибы с Виллабаджо. Будут каждый день с просьбами ходить.
— Ой напугал, ну напугал! — смеется Нативида. — На твою долю подношения брать?
— Только не девственницами, а? — просит Трехголовый. — У меня от них изжога.
— Вы едите девственниц? — с холодным научным интересом спрашивает док.

Интерес защищает его от нормальных человеческих чувств и неприлично богатого для ученых воображения.

— Когда-то ел, — равнодушно говорит дракон. — Людям это было важно. Потом все скатилось к заместительным подношениям — баранам, печенькам, преступникам...
— Последние так и вовсе дрянь, — морщится Младший. — Продержат год-другой в темницах, чтобы человек до костей высох и насквозь парашей провонял — будь любезен есть эту вяленую каку.
— Мог бы и отпустить бедняг, — Нативида высказывает мысль доктора. Наверное, то же самое подумал бы любой представитель рода Хомо.
— А то я их не отпускал, — мрачно отвечает дракон.

Либо их ловили и казнили за побег, либо они погибали в лесах, понимает док. Спасти не значит не съесть. Спасти значит выходить, вылечить, найти убежище, отнести туда на своих крыльях, на своем горбу — и потом навещать, проверяя, не случилось ли чего. Спасение и милосердие — разные уровни слабости. И неважно, драконьей или человечьей.
_____________________________________________________________

* Трицефалы — редчайший случай сросшихся сиамских близнецов, при котором происходит не двойное, а тройное сращение. Обычно три близнеца имеют один торс и три головы.
Tags: Трехголовый, мои рассказы, сказки для очень взрослых
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 55 comments