Инесса Ципоркина (inesacipa) wrote,
Инесса Ципоркина
inesacipa

Categories:

Драконы любят не только золото. Часть седьмая


Сказки о Трехголовом можно найти по тегу "Трехголовый". Часть шестая — здесь, а это седьмая часть сказки "Драконы любят не только золото".

Трехголовый несет над землей свою легкую, а для дракона и во всех смыслах незначительную ношу, привычно глядя на всё, что так удивляет людей, впервые взлетевших над земной юдолью. Вначале на красные дюны, расстилавшиеся под кривыми драконьими когтями и кожистыми лопастями крыльев; потом, когда песчаные волны застывшего моря остаются позади, на полупустыню в редких полосах трав, в которой лишь драконий, да, может, еще орлиный взор может различить затаившуюся добычу; на зелень лугов, расшитую серебром рек; на пышные рощи, сверху похожие на французский парк с партерами и цветниками; на крохотные домики, кажущиеся чистыми и красивыми, словно игрушки. И вся жизнь человеческая с высоты драконьего полета кажется чистой, красивой и разумно устроенной, будто регулярный парк с добросовестными и работящими садовниками.

Док тоже смотрит с высоты отнюдь не птичьего полета на мир, от которого отказался много лет назад — и не в последнюю очередь из-за того, что шумный, грязный, нелепый вблизи, мир людей был нестерпим для ученого ума. Вселенная приборов, пробирок и лабораторных шкафов была намного проще, чище и удобней для жизни. А когда доктор обнаружил в ней второе дно, устланное костями жертв экспериментов и незадачливых экспериментаторов — уже было поздно что-то менять. Он и не стал.

Теперь это малодушие кажется доктору прозорливостью, а то и провидением: если бы он предпочел остаться с людьми, разве достиг бы он таких высот? О том, каково будет падать, думать не хочется. Надежда уцелеть, несмотря ни на что, парит над доктором на черных дьявольских крыльях, сквозь которые, как сквозь тучи, светит солнце.

Человек и ящер наслаждаются полетом как зеленый новичок и летун, давно покоривший небо — каждый по-своему.

У дракона два пристрастия, два незаменимых релаксанта — сон и полет. Если мешать дракону спать и лишить его крыльев, можно получить идеальное оружие. Неуправляемое, но идеальное. Способное убить кого угодно, включая собственный выводок. Видимо, этот секрет Полишинеля (для драконов, не для людей) и выпытали похитители Трехголового.

Странно для человеческой расы не захотеть приобрести еще кусочек могущества. Человек может отказаться от всего — от жизни, от любви, от власти и от знаний. Но человечество жаднее отдельного человека. Оно не в силах отказаться ни от чего и веками страдает манией накопительства. Вернее, оно ею наслаждается.

Так думал молодой повеса, летя в пыли на почтовых... Тьфу. Так думает далеко не молодой дракон, летя на высоте вертолетного полета, там, куда не долетает земная пыль. С небес земля видится прекрасной — так Гулливеру, наверное, виделись прекрасными лилипуты, чьих пороков он разглядеть не мог, пока не ложился наземь плашмя и не становился с лилипутами вровень. Но и тогда он прозревал не окончательно и был рад обмануться, думая хорошо о недостойных. Зато какими уродливыми представлялись Гулливеру великаны! Каждая их бородавка, каждая родинка, каждая пора на коже становилась ужасным, непростительным изъяном. Как можно быть добрым и благородным, когда у тебя такие поры?

Так же и люди обожествляют красоту, порой рожденную их слепотой и воображением. Дракон, например, для них что-то вроде великана, чья грубая шкура — залог жестокости и высокомерия. Впрочем, Трехголовый таким и был — жестоким и высокомерным. Но всего лишь по сравнению с людьми. По сравнению с другими драконами он был просто милашка. Толерантная милашка, раздражающая представителей своего вида до огненных выхлопов.

Готовность Трехголового цацкаться с лысыми приматами, его вечный интерес к их шумным стаям, к охоте человеков друг на друга — все эти качества не могли не вызвать в драконьем племени чего-то вроде оторопи. Ведь люди с подозрением относятся к какому-нибудь юному микробиологу, которого хлебом не корми — дай посидеть у микроскопа, наблюдая за очередной болезнетворной пакостью. Ботан, говорят они. Заучка. Псих ненормальный (как будто бывают нормальные психи).

Оттого Трехголовый и предполагает, что доктор ему подходит — так, наверное, Ватсон подходил Холмсу. Только здесь в пару гениальному психу достался не наивный солдафон, а человеческий ботан-недоучка. Отлично, если сравнить со случаем Ватсона, в котором ничего ценного, кроме верности (на драконий взгляд), и не было.

Эх, думает Трехголовый (вернее, это думает его старшая голова — ей часто приходят циничные мысли), может, стоило все-таки найти на роль драконьего протеже какого-нибудь интригана, неблагодарную тварь, одержимую глупыми человечьими амбициями? Предоставить негодяю (или негодяйке — из человеческих женщин интриганки выходят получше, чем из мужчин; но Трехголовый, чьей сутью был не дракон, а дракайна, не верил, что ему хватит терпения наблюдать хитрости чужой бабы в его собственном, единственном и неповторимом гнезде) полную свободу действия, а когда наступит миг негодяйского триумфа — тут-то интригана и...

Что "и", Трехголовый и сам не знает. Сожрать, начав с ног? Как-то неэлегантно. Прочитать мораль, будто в пьесе классицизма, едва-едва зародившегося в этом отсталом мире? Что он, герой-резонер? Молча отпустить мерзавца в большой мир — пусть пользуется плодами трудов своих неправедных — и ждать, пока грешника накажет небо? Дракон знаком с небом не понаслышке, поэтому сомневается, что там найдется кто-то или что-то, готовое наказывать виновных и награждать праведных. А если и найдется, то, как любое высокое начальство, все перепутает, накажет и наградит на кого атмосферное электричество пошлет — и снова скроется за облаками.

И все-таки хотелось бы поиграть напоследок. Пока драконья кровь, и без того довольно холодная, не застыла от жизни под самым небом, и из нее не испарилась самая долговечная как для людей, так и для драконов страсть — игромания. Старых игр уже никто не помнит, партнеров по ним не осталось — а новые игры тебе неинтересны. Просто потому, что они новые: учиться незнакомым правилам лень, ведь ты уже не ребенок, чтобы загораться интересом ко всему новому — скорее наоборот. Новое напоминает, как скоротечно всё вокруг, как скоротечен ты сам. Если ты, конечно, не дракон.

Чем ты старше, тем меньше тебя увлекают игры. То же, что с песнями и танцами: пока ты молод, они часть твоего мира — и очень важная часть, благодаря ей ты нравишься тем, с кем хочешь быть, по крайней мере имеешь шанс понравиться. Однако с годами музыкальные новинки увлекают тебя всё меньше — и однажды ты вообще перестаешь замечать, что там, в музыкальных эмпиреях, новенького. Живешь памятью минувших дней, из способа завоевать любовь окружающих песни и танцы превращаются в средство скоротать вечерок в воспоминаниях о невозвратном.

Трехголовый усмиряет вскипающую в душе драконью депрессию (а и скверная это штука! от нее и трехголовые голову теряют) и обращается к своему новому лекарству от скуки:

— Эй, док! Не простыл?

Доктор поднимает глаза и смотрит склонившейся к нему младшей голове куда-то в нос. Вид у гениального, но, как водится, сумасшедшего ученого пришибленный.

— А? Ч-ч-что? Не-е-ет... — тянет док, хотя по синим губам и клацающим зубам видно: если доктор и не простыл еще, то это настоящее чудо.
— Снижаемся, — недовольно вздыхает Средний. — А то потеряем нашего будущего узника до заключения его в узилище.
— Внизу лес нашей ведьмы, — радостно сообщает Младший. — А во-о-он там Залесье, которое объединилось, когда нас пристрелил снайпер из Виллабаджо — или то был снайпер из Вилларибы?
— Нет, — средняя голова качается в отрицании, — из Вилларибы была та красавица, ради прекрасных глаз которой нас, собственно, и прикончили. По крайней мере до свадьбы этих двоих все думали, что дракон полетел в Немую глухомань умирать.
— А на самом деле? — проявляет заинтересованность немного оттаявший доктор.
— А на самом деле мы поймали кабана и полетели его жрать к Нативиде. Она собирает стрелы, болты и артиллерийские снаряды, застрявшие в моем теле, — небрежно отвечает Старший.

Дракон с его пленником надолго замолкают. Дракон вспоминает, где в Немой глухомани еще водится дичь, не истребленная залессцами с их чертовыми соревнованиями по стрельбе из лука. Стрельба и особенно стрелки стали безумно популярны после бесславной кончины Трехголового. А поскольку драконы в Залесье закончились, местные лучники принялись опустошать леса, куда раньше и сунуться боялись. Нативида уже не раз просила Трехголового воскреснуть и надрать всем охотникам-популистам задницу.

Доктор думает о том, сможет ли он извлечь из драконьего жизненного опыта настоящее, драгоценное научное знание — или удовольствуется поддельными блестяшками драконьих баек, которых у Трехголового на три библиотеки наберется.

А между тем лес всё близится и вскоре из бескрайнего кудрявого газона превращается в отдельные кроны, прореженные ветровалом, ядовитой порослью затянутые опушки, приветливые лужайки-болотца, мгновенно засасывающие любого, кто ступит на лужок посреди чащи, — и куда ни глянь, нигде ни единой тропинки.

— Красиво тут, правда? — с придыханием в голосе произносит Младший. И тянется взглянуть на доктора с добродушным, наивным выражением на морде.

Док безуспешно пытается изобразить симпатию к Немой глухомани вообще и к данному ее уголку в частности.

— Не надо стараться, — не поворачиваясь, советует Средний. — Это он придуривается. На вежливость проверяет.
— Если нужно быть вежливым, я могу... — невнятно, не до конца вернувшими подвижность губами бормочет док.
— С Нативидой-то? — встревает в разговор Средний, обычно предоставляющий остальным головам перебрасываться репликами, точно мячом. Или даже двумя мячами. — С Нативидой главное не вежливым быть, а сообразительным. И держать ухо востро.
— Брось, она добрая тетка! — возражает Младший. — Я ей сплетен принесу, болтов из чешуи натрясу, вон их сколько в меня попало! Нати будет довольна.

Старшая голова помалкивает — и доктор бросает на молчащего Старшего опасливые взгляды. Что-то тут не так в этом лесу с его ведьмами, нечистью, залессцами...

— Прилетел, паршивец? — кричит откуда-то снизу женщина, одетая в ужасную пеструю одежку, с белобрысой копной на голове. Они еще не приземлились, а Нативида уже не нравится доктору, совсем не нравится. Она слишком громкая, слишком пестрая и слишком ненаучная. Док не одобряет таких женщин. Впрочем, он никаких женщин не одобряет.

— Что случилось? — легко и весело спрашивает Трехголовый — и легкость с весельем в его голосе не предвещают ничего хорошего. — Почему ты хрипишь, а ветер с Вилларибы опять пахнет гарью?
— Да потому что туда ходили за твоим победителем, дура ты бронированная! — уже не кричит, а шипит пестрая белобрысая ведьма, похожая в этот момент на королевскую змею с ее белой головой, разноцветной окраской и склонностью к каннибализму. — Искали лучника, который в тебя стрелял.
— И что? — поднимает Старший надбровные дуги, покрытые чешуей почти такой же яркой, как и наряд Нативиды. — Нашли, но он меня не выдал, тогда враги сожгли родную хату?
— Еще чего! — фыркает Нативида. — Всё он выдал, сам господ ученых до скалы проводил и всё, что про тебя знал, рассказал.
— Хороший человек, стойкий, не сдал меня, — кивает Младший. Ведьма и доктор смотрят на него с недоумением. — Слабак бы и что не знал рассказал. Господа ученые мастера допроса. От Вилларибы хоть что-нибудь осталось?
— А как же! — зло ухмыляется Нати. — Собор их кафедральный, да овин.
— Отлично, — снова изумляет слушателей дракон. — Всё как всегда, залессцы после стычек каждый раз с собором да овином остаются. Отстроятся. Есть у тебя что поесть? Я нынче с подарками... — Трехголовый погремел железками в драконьей броне. — ...но без гостинцев.

Ведьма уходит в дом, сохраняя на лице выражение "И когда ж я избавлюсь-то от тебя?" (Доктору оно напоминает излюбленную гримасу покойной бабушки — сразу после очередной шалости внука. После разоблачения шалуна всегда собирались лишить сладкого и поставить в угол, но не ставили. И сладкое давали, как бы по забывчивости.) Младшая голова подмигивает доктору, Трехголовый встряхивается, точно пес, и ложится во дворе широким кольцом, словно Уроборос. Нативида громыхает в летней кухне котлами. Док садится прямо на голую землю, приваливается спиной к драконьему боку и закрывает глаза. Сон охватывает его теплой тяжестью.

И последняя мысль перед тем, как уснуть: "Уничтожьте мои желания, сотрите мои идеалы, покажите мне что-нибудь лучше, и я за вами пойду".
Tags: Трехголовый, сказки для очень взрослых
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 161 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →