Инесса Ципоркина (inesacipa) wrote,
Инесса Ципоркина
inesacipa

Categories:

Букер к нам приходит и от нас уходит

fak

В свое время сайт "Квадрига Аполлона" опубликовала эту мою статью о лауреатах "Русского Букера" последних лет "Опять двадцать пять, за рыбу деньги". Сейчас, накануне, вероятнее всего, смерти "Русского Букера", привожу здесь полный текст - во избежание, так сказать, упреков: вы беспочвенно недолюбливаете это прекрасное, прекрасное начинание четвертьвековой давности! Так и не вылившееся ни во что полезное.

Двадцать пятый, полуюбилейный "Русский Букер" подтвердил печальное высказывание главреда «Литературки» Юрия Полякова: "эта премия, в общем-то, к реальной литературе, за редчайшим исключением, отношения не имеет: люди получают премии не за качество художественного текста, не за какое-то художественное открытие, не за умение достучаться до читателя, а за верность определенной тусовке, в основном — экспериментально-либерального направления. Практически все книги, которые были отмечены премией, начиная с первой — «Линии судьбы, или сундучок Милошевича» Марка Харитонова, присужденной в 1992 году, не имели никакой серьезной читательской судьбы. Да, их издали разок, они получили премию и тут же были напрочь забыты. Их больше не переиздают, не читают. А ведь уровень произведения подтверждается, прежде всего, востребованностью. Букеровские же избранники абсолютно не востребованы". И сколь ни обижайся на эти слова букеровские избранники, так и есть — даже самые скандальные, обсуждаемые и, как любит говорить критика, "неоднозначные" произведения не вызывают желания читать автора, обласканного Большим жюри.

Зачем, собственно, нужны премии и конкурсы в области искусства и культуры? Для выявления самых лучших произведений и самых сертифицированных гениев? Любые конкурсы и премии — всего лишь средство обратить внимание читателей на выдающиеся творения. Однако сегодня самые престижные литературные премии России указывают на выдающееся невежество авторов и неряшливость письма. Именно эти свойства дают эффект поразительного единодушия критиков. И не надо басен, что лауреат обогнал свое время и пронзает взором далекое будущее в эстетическом, а то и в этическом смысле.

Что ты, баба, сулемы хмельной опилась?

Скажите, какие проблески и озарения дарит нам исток "букеровского позорища" — незабвенный роман Елены Колядиной, известный всем одной только первой фразой своей? Чем радует нас ее второй опус? А ведь нельзя сказать, что критики, купленные и неподкупные, а также члены жюри (так и хочется добавить те же эпитеты) не сделали всего возможного для привлечения внимания к творчеству данной особы. Публика и критика вскипели после награждения "Девы Афедронии" в 2010-м.

Пройдя через гневные отзывы профессиональной и непрофессиональной критики, повторяющей на все лады: "Как всякий нынешний дилетант, Колядина отождествляет стиль с маркированной лексикой, с мешком «особых слов», которых чем гуще, тем лучше, а что касается синтаксиса и даже сочетания «особых» слов с «неособыми», это уже как кривая вывезет; и когда ее «виталища» и «носопырки» со специфически омерзительным звуком наталкиваются на «инициативу» и «мифологию», она глядит на это из окошка с блаженной улыбкой глухого"; "автор не имеет ни малейшего понятия о русском языке описываемого времени, равно как и о значениях слов, выдавая стремительные домкраты вроде «хмельной сулемы», или «межножных лядвий», или: «пазнокти, частью отросшие, частью обломанные, забиты были землей» — автор явно не знает, что «пазнокть» — это не «ноготь», а вовсе даже фаланга пальца, на которой ноготь растет", автор "Цветочного креста", тем не менее, не оставила творческих нив. О нет, она произвела на свет продолжение первого опуса — роман "Потешная ракета". Много ли народу заинтересовалось, чем продолжилась история несгораемой героини, обладательницы и межножных лядвий, и забитых грязью обломанных пазноктей, и афедрона, совращающего русского Савонаролу? Если верить пиратской статистике, немногим более пятисот человек. Да и саму лауреатку не слышно и не видно. Ее литературная судьба, похоже, окончена.

И не вручение антипремии "Полный абзац" в 2011 году, но именно вручение "Русского Букера" подкосило писательницу, вытащив ее слабенькое, безграмотное произведеньице на тот уровень, которому оно никак не могло соответствовать. Очевидно, из каких-то внутренних соображений, далеких и от литературы, и от литератора, и от читателя.

По барышне говядина, по дерьму черепок

Книгу Андрея Дмитриева "Крестьянин и тинейджер" (которую сегодня не помнит никто, как и ее автора) я взялась читать исключительно из-за названия. К 2012 году интерес, что же еще наградят отечественным "Букером", исчез окончательно. Первая фраза романа была вполне приемлема, хоть и с намеком: здесь вам не там! вы, городские, жизни не знаете, а тут у людей все не слава Богу — и зуд в ногах, и корову в пять утра дои, и Рашид-электрик из администрации в дождь приходит, зовет куда-то в предрассветную тьму, читать письмо, пришедшее по электронной почте. Ни передать на словах, ни переписать нельзя, ксерокса нет, радуйтесь, что хотя бы в администрации есть компьютер — это же деревня! Лейтмотив "это же деревня" звучит в каждом слове, в каждой сцене, назойливый, будто комар.

Отсюда и отсутствие в довольно крепком крестьянском хозяйстве баньки и сортира, крестьянин Панюков ходит мыться за восемь километров, а выгребную яму роет для гостя: "Пока Гера спал, Панюков вырыл на задах огорода выгребную яму и соорудил над ней сортир. Гера отважился спросить у Панюкова, как он доселе обходился без сортира, и тот ответил без смущения, но отчего-то говоря о себе «мы»:
— Нам это ни к чему; мы в хлеву ходим, с верхотуры; куда корова ходит, туда и мы, и убираем за собой и за коровой; а ты — да ну тебя! — ты еще свалишься к корове с верхотуры, хребет сломаешь, отвечай потом; вот и построил, как в отеле; пользуйся"
.

За что наградили сей опус? За гипертрофированные описания жизни без интернета и гигиены? Ах, да! В Сагачах все-таки есть интернет: как-то же приходят письма в администрацию, на единственный местный компьютер. Однако автор не замечает квипрокво с "интернетом исключительно для администрации", как и прочих нелепостей, в своем стремлении посильней запугать "городских неженок".

Конечно, можно сказать: всё это мелочи, пресловутая "матчасть", за которую в наши дни положено ругать любого автора, буквально любого. Однако обилие воды в романе, который так и хочется сжать в повесть, если не в рассказ, мелочью не назовешь. К мысли, что именно в медвежьих уголках хранятся святые ценности, можно было бы и покороче подвести. Городской житель, к финалу осознающий, сколь чиста и нравственна жизнь в деревне — такой же штамп, как и деревенский обитатель, хранящий пресловутые "заветы и скрепы". Да и сам роман выглядит блеклым подражанием булгаковским "Запискам юного врача", герой которых так же брошен в деревенскую жизнь, словно в темную, неведомую воду.

И гоголем-моголем потчевал

Через энное время на букеровский уровень, словно на эшафот, выволокли Владимира Шарова с его "Возвращением в Египет" и весьма показательной первой фразой, говорящей о писателе больше, чем нам хотелось бы о нем знать: "Из Казахстана со случайной оказией пришло грустное письмо от Сони".

"Случайная оказия", а также немало повеселившая публику "бекеша на голове" из другого произведения В. Шарова наводят на мысль, что нас опять станут кормить манной кашей с развесистой клюквой. Неряшливость и невежество дополняется рассуждениями, способными вызвать идиосинкразию к шаровской прозе у всякого образованного человека, не склонного присоединяться к "тусовкам экспериментально-либерального направления": "Гоголь родился там, где два христианства — католичество и православие — давно пересекались, сходились и врастали друг в друга, где братья по крови: поляки, русские, украинцы — и братья по вере — и те и те христиане — враждовали сильнее, ожесточеннее и дольше всего, в месте, где они убивали друг друга, — и в самом деле дьявольском. Украйна, бывшая окраиной и для Польши, и для России, была рождена их смешением и их ненавистью. То буйство нечистой силы, какое у Гоголя, — из его веры, что на земле нет места, где бы нечистой силе было бы лучше и вольготнее, чем здесь".

Кто читал "Сорочинскую ярмарку", полагаю, заметил, насколько в ней больше сатанизма-мистицизма, нежели в Петербурге с его благолепием? Нет? Гоголевское представление о Петербурге так же полно чертовщиной — таков весь Гоголь.

Букероносный роман, посвященный не то Гоголю, не то идее бегства от греха по канонам вероучения бегунов, голбешников, представляет собой длиннейшую рацею из писем, написанных телеграфно-эсэмэсочным стилем: две-три строки в духе "А-а-а, мы все умрем!" — и ответ с неизменным советом: бежать шибче. Каким боком к этому паникерскому заячьему существованию приплетается то Гоголь, то Чичиков? А между тем в опусе Шарова дальние потомки Гоголя, седьмая вода на киселе, собираются написать продолжение (уж не фанфик ли?) "Мертвых душ". И всю дорогу обсуждают в SMS-сках, будет ли то или иное деяние их хорошо или плохо, греховно или благолепно. "Случайная оказия" весь этот роман, как и награждение его.

Очень маленькая "Вера"

Несмотря на долгий, со всех сторон отмеренный вешками выигранных конкурсов путь Александра Снегирева, его "Вера" производит точно такое же впечатление чего-то случайного в литературе.

Вначале, согласно заведенной традиции, нам скармливают деревенско-исторический хоррор: "Только однажды староста оступился — осенью сорок второго пленили партизан и настояли, чтобы он подписался под расстрельным листом.
И он свои корявые буковки вывел.
Тогда мальчишки подсмотрели, и Сулик был среди них.
И он увидел, как люди превращаются в тела.
В скоропортящиеся отходы.
Увидел, как легко это происходит.
А больше ничего отец не совершил. Он вообще был тихий. Еще молодым, когда церковь разоряли, он к батюшке подступил и пожарным багром слегка пихнул в брюхо. Мол, помогай, борода. И в зубы двинул для аргумента. Батюшка сначала привередничал, а потом вдруг покорился и, отплевываясь красным, будто брусничных пирогов наелся, схватил багор и стал тыкать в росписи, дырявить разукрашенную штукатурку. Вскочив на алтарь, он вонзал острие в иконы и драл их крюком. Он опрокинул канун с остатками свечей и оборвал лампады. Он шуровал с такой отчаянной яростью, так страшно бранился, что вызвал у активистов оторопь и даже испуг, и тогда принудитель его не без труда багор отобрал"
.

После этого вступления становится ясно, что читать "Веру" не стоит. Грамотные люди не путают слова "пленил" и "взял в плен", а тем более — писатели. Лауреаты престижных премий. Их путают "боярские дети", назначенные большими писателями. Но если стиснуть зубы и упорно читать, читать криво построенное, разбитое на абзацы по одному предложению (так делают графоманы, нагоняя объем — и те, кто не знает, для чего в тексте нужны абзацы) нечто, премированное в 2015 году, то натыкаешься на удивительной глубины размышления. Например: "И у нее теперь семья по всем понятиям, дом, сыновья, муж-кормилец. Чего еще может желать обыкновенная, соскальзывающая к сорокалетию россиянка с отзывчивой щелью, исправным желудком и здоровыми косметико-кутюрными потребностями", — без знака вопроса в последнем предложении. Текст вообще не слишком грамотный и полон оговорок по Фрейду (как будто автору, при его-то прямолинейности и простоте, еще требуется какой-то там Фрейд).

Последняя пара процитированных фраз содержит в себе весь смысл, гм, произведения. Нечего здесь больше читать, остальное — лишь скучные и гадкие описания, как насилуют и унижают психически больную героиню. Вот и все содержание очередного шедевра, назначенного нам Большим жюри.

Родные человечки

Последний "Русский Букер", само собой, принес роман о непроглядной глуши (о чем же еще?), о спивающихся деревнях, о распутных бабах. Но также и о великом историческом прошлом, куда ж от него деться-то. Герой заливает водкой горе от предательства коллег и жены, а после длиннейшего и скучнейшего экскурса в историю, "смотрит кино" из жизни татаро-монгольской орды, попутно мечтая, как бы он казнил своего недруга по законам орды, как разобрался бы с плохими людьми, мешающими ему делать большое и прекрасное археологическое дело.

Пресловутые "татарские сны" до уныния похожи на всё, читанное про Орду у других авторов: "Вчера прорицатели гадали по внутренностям убитых животных и пришли к выводу, что причина тяжелой болезни хана — бушующие внутри него духи земли и воды. Необходимо было принести жертву — выбрать особенного человека, который впустит злых духов, терзающих хана, в свою печень. Начали спешно отбирать молодых и крепких пленников, окропили землю вокруг дворца молоком сотни белых кобылиц, пустили пленникам кровь перед порогом дворца, но хану стало еще хуже. Духи выталкивали сквозь синие губы синюю злую кровь, отравленную, не оставляющую почти никакой надежды. И тогда перед шаманами выступил младший хан — Толуй. Любимец войска, одержавший множество побед в китайских кампаниях и в войнах с мусульманами в Азии, наследник самого лакомого куска империи — центральных монгольских земель, в своем улусе он был почитаем людьми как честный и справедливый, но строгий правитель. Толуй родил четырех сыновей, он крепко стоял на ногах. Он никогда не знал болезней, никогда не пил презираемого монголами вина, только традиционный айран — перебродившее кобылье молоко. Младший брат любил старшего Угедея", и, само собой, этот прекрасный молодой человек жертвует собственной жизнью ради ханской.

Обожемой. Если это ново, что сказать про описания жестокосердной русской глубинки? "Здешние были привычны к истерикам и пьяным безысходным воплям. Они всё замечали. Переждав комедию, шли к соседям на лавочку, грызли семечки и судачили о случившемся, мешая сегодняшний случай с давешними и давнишними, благо было с чем сравнивать и что вспомнить. Жестокость жизни была здесь нормой, ее переживали, как проживали очередной зимний день, тусклый и короткий, прожевывали и выплевывали, как ненужную шелуху. Выговорившись и пожалев очередного бедолагу, качали головами и расходились по домам".

Хочется спросить: а этому мутному коктейлю из рашн-фэнтези-видений и беспробудно пьяного "реала" зачем премию дали? Затем, что автор — родственник сразу нескольких "прославленных отцов", а также дядьев и сыновей. Свежий кавалер-лауреат — племянник "блатаря"-сидельца Юза Алешковского, зять Натана Эйдельмана, отец модного фотографа Мити Алешковского. Уж не от родства ли с таким количеством знаменитостей Большое жюри дало слабину? Если премию повадились давать за верность тусовке, отчего бы не давать ее за принадлежность к семье? Больше-то не за что.

Пристанище пингвинов

И последнее.

Финал "Крепости" Алешковского до смешного похож на финал снегиревской "Веры". Затопившая все вокруг субстанция и счастье растворения в ней. Что это, среднестатистическая мечта современного писателя — раствориться в воздусях?

"Видения, цветные картинки, нарисованные воображением, обрывки летописных статей всё больше вытесняли из памяти образы реальной жизни, они были нужны ему теперь, как ребенку сказка на сон грядущий. Голова всё чаще склонялась на грудь, почему-то тянула всё тело вперед, к коленям, а черная и густая каменная смола падала и падала с потолка, и он не обращал на нее уже никакого внимания. Смола покрыла его голову и плечи, стекала на грудь и густела, превращая его в живой сталагмит, в подобие трилобита, чей хитиновый экзоскелет застыл в известняке, став его микроскопической частью с тех пор, когда вся земля в здешних широтах еще была теплым морем. Скрюченный наподобие эмбриона, он не испытывал ни холода, ни голода, и нет-нет да вспыхивали перед глазами непонятные искры, и ему казалось тогда, что он сидит около костра, и лицо начинало ощущать ласкающий его жар".

"Она подошла к окну. Повсюду была вода. Она покрыла бугры усадеб и углы панельных, все малоэтажное и небоскребное зодчество. Кресты и звезды поблескивали из глубин.
Родившись сорок лет назад, Вера поплыла сверкающим айсбергом. Истаивала, топя корабли и служа пристанищем пингвинам. Теперь от нее не осталось ничего. Собой она затопила мир, раскинулась гладью и стала концом всего, и началом всего, и прохладой.
Не любовь, единая участь с городом снизошла на Веру. Она дернула створки и впустила осенний простор. Простор заполнил помещение, ее саму и человеческую загогулину, распускающуюся в ней.
Земля подставляла Солнцу другой бок, погружая Веру в ночь. Вера поворачивалась вместе с Землей в бесконечном пространстве, и небо накатывало на нее"
.

Не секрет, что высокие премии и высокое жюри вырабатывают определенный стандарт и формат, согласно которым отбираются произведения. И всё бы ничего, пока и стандарт высок. Но когда книги делаются из простейшего набора "Лего" — пьяная русская глушь, великая русская история, распутная русская баба, что остаются чистыми и дорогими сердцу, какие бы ужасы ни творили; а на закуску — позитивно-невнятный финал с переходом главного героя в терминальное состояние, которое автор любит спутать с агрегатным... Растворение и воспарение, похоже, давно подменили собою внятную, несущую смысл развязку.

Сколько можно кормить публику однообразным букеровским варевом, недешевое жюри? Не пора ли выйти, наконец, за пределы формата, который вы используете не хуже коммерческих издателей, отмахивающихся от сколько-нибудь оригинальных идей со словами: "не наш формат"?
Tags: авада кедавра сильно изменилась, пытки логикой и орфографией, сетеразм, уголок гуманиста, философское
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 39 comments