Инесса Ципоркина (inesacipa) wrote,
Инесса Ципоркина
inesacipa

Category:

Мазохистски-ипохондрическое: липосакция меня


Перед операцией у меня наступил форменный мандраж.

Меня так колотило, что я без конца прокручивала в голове одну и ту же цепь оправданий: следует вложить деньги в себя, это надо для здоровья и для психического в том числе. Сколько можно морщиться, глядясь в витрины и зеркала? Накрасишься, нафуфыришься, придешь на тусовку, станешь макияж поправлять, глянешь ниже подбородка – весь кураж как корова языком слизнула. Хоть домой возвращайся. Осанка портиться начала: горблюсь, сжимаюсь, шею, словно верблюд, вперед тяну – стараюсь спрятать второй подбородок и вообще поменьше стать. Вот и стану. Пока есть возможность. Повторив это раз сто, легла спать на пустой желудок и до четырех утра ворочалась, таращилась в потолок, сама себя спрашивала: а может, не ходить? Есть еще шанс отказаться. Притом, что отлично знала: не откажусь. Пойду и вытерплю все до конца.

Утром, не завтракая, поехала в клинику. Впервые стало жалко, что еду не на машине, а на метро. Казалось, пассажиры смотрят на меня с жалостью, а я на них – с прощальным укором. Дескать, все, родимые, не поминайте лихом. Пейзаж за окошком тоже выглядел ностальгически. И в стекле отражалась я не я, а прямо Набоков: высокий лоб и печальные глаза, в которых стынет жаркий июльский день.

Всю дорогу нервничала, но доехала, потопталась в приемной, получила медкарту, устроилась в палате. Бутылку воды без газа поставила – насчет газов сами понимаете. Не надо мне их после операции, совсем не надо. Ну, думаю, вроде все. Не хватает только веночка с надписью «Спи спокойно, дорогой товарищ!»

Оглядываюсь, а рядом – мама дорогая!

Девчонка лет семнадцати, пол-лица заклеено, в носу два толстенных окровавленных тампона. И кровь еще идет, страдалица ее промокает небрежно и… улыбается. Приветливо так.

Я ей дрожащим голосом: здрсссть... Она поздоровалась и тут же принялась рассказывать, что выправляла форму носа, испорченную переломом. Ее врачи ругали: нечего было до последнего тянуть! Раньше бы пришла! А девочку папа сюда за руку привел, сама бы ни за что не решилась.

Я ей посочувствовала, рассказала, как сама сомневалась. Поболтали. Потом переоделась в халат и пошла к хирургу, тот меня зеленкой изрисовал и все шутил, шутил… Приободрить хотел. Я послушно приободрилась. Напоследок заявил: все, это и есть новейшее безоперационное вмешательство. Можешь ехать домой. Я похихикала, выслушала еще пару острот и… вернулась в палату.

Сначала должны были оперировать еще одну несчастную с носом. Медперсонал называет клиенток не по именам, а по органам, которые будут оперировать: Нос, Грудь, Ушки, а я, соответственно – Живот. Ужас…

Когда прооперированную под кодовым названием Нос привезли – лицо с гигантской нашлепкой, худенькое тельце со скрещенными на груди руками – началась громкая возня с перекладыванием Носа на кровать: «Ну, миленькая, ну, хорошая, ну, что ж ты так раскисла-то, а? Приподнимись, перекатись, теперь держи ее, перекладывай, давай, осторожнее! Локоть, локоть ее убери, ногу, ногу подвинь! Держи ее, держи, куда она?» Нос, бедная девочка, куда-то рвалась, пыталась двигаться, мотала головой. Ее придавили одеялом, положили на голову лед, попросили присмотреть, чтобы не пошла гулять во сне. Лунатичка несчастная.

Я сидела рядом и смотрела, растравливая в себе страх и жуткое желание сбежать. Почему-то не было ни того, ни другого, одна гордая решимость.

Да и бодрая моя соседка с другой стороны, уже оправившаяся от аналогичного испытания, прямо лила бальзам на мои раны (и так не слишком саднившие): ничего, скоро ей будет получше. Неприятно, конечно, спать целую ночь на спине. Задница болит. А на бок не повернешься. И тампоны эти достают здорово. Но сегодня их вынут, а через месяц лицо уже можно будет показывать друзьям. В общем, все прекрасно, мир прекрасен, я прекрасна, ты тоже будешь прекрасна, ура!

А я тем временем старалась затвердить: после операции надо будет отреагировать на крик и самой перелезть на кровать. Я не такая худышка, они меня и впятером на кровать не затащат. Еще повредят что-нибудь. Надо, надо самой переползти.

И тут пришла за мной, нежно улыбаясь, милая такая сестричка – и повела, уговаривая не бояться, в операционную.

В операционной все было обычно: узенький столик, руки не помещаются, их привязывают к каким-то полочкам по бокам; добрая сестричка чем-то занялась, и уже другая, мрачная девица, злясь на что-то свое, втыкает иголку в мою руку, словно всему свету хочет отомстить; мне больно, я сжимаю зубы, терплю и тоже злюсь. Стоило бы поделикатнее обращаться, с платным-то пациентом! Но сказать ничего не решаюсь – наверное, боюсь, что эта особа на операции постарается мне навредить чем сможет.

Настроение падает с каждой секундой. После второго укола заводят беседу, чтобы знать наверняка – анестезия подействовала. Я продумываю каждый ответ, но язык заплетается, потолок рассыпается, словно белый паззл.

Кто-то отключается и приходит в себя только в палате. Я не из таких. Плохо переношу боль и наркоз. Какие-то глюки плавают в моем мозгу, который превращается в огромный гулкий зал. То я – жесткий диск в компьютере, меня форматируют, сверкающие столбики файлов составляются один к одному в плотную мозаику. И мне страшно, что во мне – вирус, а значит, форматирование не поможет. То снова показывается потолок, и я слышу голос хирурга, хотя и не разбираю ни единого слова. Я пытаюсь выдавить по слогам: «Боль-но!», но, кажется, не издаю ни звука. Не уверена, что я почувствовала боль – скорее тревогу, дурноту и желание снова заснуть. Последнее исполнилось.

Очнувшись в палате, слышу знакомое: ну, милая, ну хорошая! Еще минуту – и раздастся: «Ну, мертвая!» - не хотелось бы такое о себе услышать. Приподнявшись и куда-то ползя, вплыла в дурноту. В голове мутилось и ужасно хотелось, чтобы перестал, наконец, ныть подбородок. Это как-то отвлекало от жалости к себе.

Прямо посреди потолка появилось лицо с таким горестным выражением, точно от меня остался жалкий кусочек, плоский, как промокашка. Появилось и спросило: «Кушать будете?» Я честно прохрипела «мву-у…», что означало «шутить изволите?» - и отключилась.

Потом проснулась снова и целый час кряхтела, мучаясь от тошноты, неподвижности, сухости во рту, невозможности ничего делать и невозможности ничего не делать. И не спать нельзя, и никак не уснуть. Хорошо, что через час пришли и сделали укол снотворного. Сон, сон, сон, как хорошо спать… «Я сплю, я сплю, я сплю со всех сторон…» Правда, спать до утреннего градусника не получилось.

Часа в четыре ночи я пробудилась от скрипа собственной кровати. Сбросила душное одеяло и увидела свой новый плоский живот. В белом корсаже с кровавым пятном. На простыне тоже было пятно. Кровь. Интересно, так и было задумано, или я прямо сейчас помру, так и не насладившись новым телом? Получилось двусмысленно. И пусть. Надо действовать.

Я встала, кряхтя натянула халат и выползла в коридор. Почему-то возникла уверенность, что по коридору фланирует вчерашняя отзывчивая медсестра, и уж она-то все мне объяснит, поможет, утешит и подбодрит. Вылезла, аккуратно уселась в креслице, стараясь не марать кровью ни мебель, ни халат, взяла со столика книжку Хмелевской - как щас помню, "Как выжить с мужчиной" - и приготовилась ждать. Вот идиотка! Впрочем, высшие силы благоволят к дуракам и еще, кажется, к пьяницам. Видимо, мысли имеют способность реализоваться, если вера крепка и незыблема: не прошло и пяти минут, как показалась та самая сестричка, ангел в белом халате - и воззрилась на меня с недоумением.

Я расплылась в широкой счастливой улыбке и поинтересовалась максимально любезно, стараясь не казаться ипохондриком: а я, часом, не умираю? Выяснилось, что новость о моей смерти, как и в истории с Марком Твеном, оказалась преувеличением. Кровавый пот после липосакции – явление не только закономерное, но и благоприятное. А не то может появиться обширная гематома под кожей. Пусть уж лучше кровянка сама выйдет.

Остаток ночи прошел в препротивных и утомительных метаниях: сон меня решительно покинул, читать не хотелось, и лежать, и сидеть было тяжко, кровать казалась не только скрипучей, но и кошмарно неудобной. Странно. До операции лежанка была совершенно нормальной. Видимо, субьективные ощущения. А чего я хотела - меньше чем через сутки после удаления подкожных резервов?

День принес новые заботы. Книжка оказалась скучной. И гора журналов, детективов, любовных романов на столиках в коридоре тоже не привлекала. Вообще чтение после операции – не самая удачная мысль. Самое лучшее – трепаться по мобильнику, принимая поздравления, охи и ахи родных и близких. Только надо не забыть выключить его на время операции и на ночь после. А то будешь без конца хрипеть: «У меня все нормально… И голос нормальный… И операция прошла нормально… Я еще не разморозилась… Ага, пока, пока, пока…» Но мобилу я оставила дома и заняться мне было нечем.

Все утро я болталась по коридору, как лотос по Гангу. Там же курсировала еще одна пациентка – тоже худенькая девчоночка (похоже, я тут одна такая толстая, не до конца высосанная) с черной, как деготь, маской на личике. Ей делали дермабразию, глубокое выравнивание кожи. Она не могла есть, то есть жевать, и пила через трубочку сок, изнывая от скуки. Ее удел был похуже моего – целую неделю тщетно искать себе развлечений. Выходить ей было нельзя. Да и куда бы она пошла с таким невыразимым лицом? По магазинам? На продавцов ужас наводить?

Наконец, меня стали готовить к осмотру и к выписке. Приехала подруга на машине, начала сопереживать. Я ее отправила вниз дожидаться моего торжественного выхода. Нечего ей ипохондрии набираться.

Появилась новая пациентка. Я ее сразу прозвала Штирлицем. Штирлиц собиралась делать круговую подтяжку – втайне от всех. Услала родню на дачу, взяла отпуск и собиралась без всякой поддержки и сострадательного внимания за месяц избыть все последствия операции - и предстать взорам общественности обновленной. Мужественная женщина, как ни парадоксально это звучит. Я пожелала ей удачи и пошла на перевязку.

Хирург был доволен. Показал мне фото: преогромная банка, почти до краев наполненная откачанным из меня жирком. Красиво. Ганнибал Лектор сразу вспомнил бы про тосты с маслом. Я же только икнула.

Домой меня везли в лежачем положении. В окна машины периодически заглядывали водители других авто, обозревая мое отекшее лицо, заклеенную шею и белый напузник, испятнанный кровью, упорно вылезающий из-под майки. Их открытые рты и выпученные глаза сопровождали меня всю дорогу, до самого дома.

А дома меня ждала любимая тахта, любимая еда, любимая фильмотека и любимый компьютер. Если бы не общая вялость и не этот жутко неудобный корсаж – мечта. Просто мечта. Да, я была довольна. Любовалась собой в профиль и впервые смотрела кино с худющими актрисами без комплекса вины.

У любой операции два самых противных, но неизбежных последствия – компрессионные повязки и невозможность помыться. Почему-то чувствуешь себя необыкновенно… как бы это поприличнее выразиться… засаленной. И пусть в клинике не царил запах йодоформа или еще какого-нибудь «специфического освежителя воздуха», но ощущение такое, будто ты насквозь пропахла какими-то препаратами, насквозь пропотела и заскорузла от крови. Я считала дни – а их, по идее, было ровно десять – до полноценного заплыва в горячей ванне. А пока с отвращением протирала себя мокрым полотенцем.

К сожалению, отражение в зеркале ничуть не радовало: шея заклеена толстой морщинистой повязкой, на животе нашлепки, кожа в чудовищных синяках, больше напоминающих врожденные фиолетовые пигментные пятна. Бывает, что такими «украшениями» половина лица или даже половина тела покрыта. Сочувствую. Я-то знала, что у меня скоро все сойдет, но смотреть с непривычки было страшно.

Одно радовало: живот исчез. С подбородком все было сложнее, но я не унывала. Какое-то время.

И вот настал критический момент. Примерно через неделю. Я уже сходила на перевязку, попутно выяснила у добродушной тетушки, перетягивавшей меня все тем же корсажем, что отклеившаяся повязка с подбородка может быть заменена специальной шапочкой. Конечно же, купила себе шапочку для поддержания подбородка. Я в ней похожа на просыпающуюся поутру Мерил Стрип в фильме «Смерть ей к лицу»: шея перетянута, подбородок зажат повязкой, щеки надуты, на макушке – застежка на липучке. Кинозвезда в тылу врага.

Пока сидела в приемной, встретилась с той дамой, которая собиралась на операцию в день моей выписки и, конечно же, сделала-таки круговую подтяжку. Вот уж кому не завидую! Лицо раздуто, голова практически вся забинтована, видны только лицо и затылок. Сзади волосы сбились в войлок, на носу темные очки, которые и пристроить-то некуда – уши прячутся под повязкой.

«Белая шапочка» тоже меня узнала и по-дружески поплакалась: ей нужно зеркало, чтобы напялить и разгладить парик. На улице под тридцать, духота адская, а она в парике! Интересно, она на машине приехала или как я – на такси? Ей, наверное, тяжелее было машину ловить. Я-то очки и косынку напялила – вроде так и надо. Может, я знаменитость, скрывающаяся от папарацци? Вот она, глупая, предпочла парик. А из-под парика шея, вся в бинтах, точно у чудом выжившей жертвы Бостонского душителя. Но зато вокруг носа – никаких складок. Удачи тебе, товарищ по мытарствам!

Домой я добралась еле живая и снова влезла в корсет. Если шапочка оказалась почти удобной, то проклятый корсаж – просто орудие пытки какое-то. А его, как выяснилось, нельзя было снимать, даже чтобы простирнуть. И он, гад, не дает ни сидеть, ни лежать с удобством. И колется, зараза, кактус-террорист. Я под ним вся чешусь, даже если надеваю чертову броню поверх майки.

А потом, как будто этих мучений мне было мало, наступил период отеков.

У меня и раньше имелись отеки, но поменьше. А тут! Живот стал похож на автомобильную камеру, надетую пониже талии. Модный аксессуар, блин. Шея превратилась в ведро, из которого жалко выглядывало лицо. Уже нельзя было любоваться на себя в профиль и утешаться образом грядущей красы. Я начала нервничать, хотя и читала про отеки, а также про следующую за отеком бугристость прооперированных мест. Кожа прирастает к мягким тканям, образует рубцы, неровности – их надо вытерпеть и не унывать. Хотя не унывать не получается.

С трудом воспринимаю разумные аргументы типа: «Жир мне удалили, вот и синяк, после моих отложений оставшийся – от сих до сих. Вот проколы от канюль. Не зря же меня прокалывали? Раз ввели трубку, значит, через нее что-то откачали? В общем, как только пройдут рубцы-отеки, плоскость живота вернется, шея утончится, красота родится из уродства. Красота необозримая!» В таком состоянии оптимальное поведение - отвлечься и не думать про мерзкие выпуклости. Ждать. А ждать-то как раз и не хочется. И мысли, как назло, все возвращаются и возвращаются к распухшему животу и заплывшему подбородку.

Я смотрела по видаку все фильмы подряд, любимые и нелюбимые, сидела за компьютером, стараясь держать спину прямо, чтобы корсаж не натирал. Тщетно. К зеркалу тянуло, точно магнитом. И я даже пару раз расхныкалась, представляя, как еще через неделю погляжу на себя, изменившуюся, но не сильно – и удавлюсь. Сил больше не было. И, верная своему трудоголизму, я занялась делом. Взяла стопку журналов и… заснула, пока перелистывала очередной «Бурдофисьель».

Назавтра стало легче. Отеки к десятому дню стали сходить, зато выперли бугры, о которых сказано в соответствующей литературе. Впрочем, мой хирург меня тоже предупреждал. Видать, истерические всплески предыдущих пациенток его давно утомили. Наверное, бегают к нему и жалуются: что ж ты, мерзавец со мной содеял? Гляди, аспид подколодный, на мое ячеистое тело! Воззри на плоды трудов твоих неправедных! Что-то меня на библейский слог потянуло. Наверное, готовлюсь проявить библейское терпение, как народ израильский, которого Моисей сорок лет по пустыне водил. Тоже мне, предок Сусанина.

Под кожей прощупывались какие-то комки, уплотнения, припухлости. И они болели. После операции боль если и возникала, то в швах. А тут стало резать и тянуть везде. Сходящие синяки четко отмечали границу вздутий и болезненных мест. Это, как ни странно, утешало. Значит, все так и было задумано. Если бы кожа стала в общем и целом ровной, но живот и шея по-прежнему круглились бы, тогда все ясно: номер не прошел, операция не удалась, жир вышел не весь, да и деньги мне уже не вернуть.

В общем, чем хуже, тем лучше. И мне остается ждать, ждать, ждать. Ведь еще и двух недель не прошло. Посетители, которых я, честно скажу, принимала неохотно, глядели на меня с тем же ужасом, который я узрела в глазах случайных прохожих, возвращаясь из больницы во всей своей прооперированной чудовищности.

Кого-то из гостей так и тянуло потрогать мою шею, полюбоваться на мой многострадальный живот и поахать при виде кошмарного зрелища. У других следов садомазохизма не обнаружилось. Они здоровались, сглатывали, после чего томно стенали и отворачивались. Но все, все поголовно перед приездом интересовались: а не привезти ли чего вкусненького, солнце наше закатившееся? Дурачье. Я потратила все свои сбережения на избавление от последствий таких вот «гастрономических оргий» с непосредственным участием «вкусненького». И теперь эти доброхоты тянут меня в ту же трясину обжорства – из лучших побуждений.

До чего ж народ у нас добрый, но куда как несообразительный! Чтобы не искушать судьбу, я постаралась максимально сократить число визитов. Еще сожрут мои диетические запасы, а взамен привезут торты всякие, кексы, пирожные… Ой, не буду, не буду.

Хотя аппетит мой, надо отдать ему должное, намного скромнее стал. Я прекрасно обходилась завтраком и обедом, которые раньше сошли бы у меня за легкий ланч. Нет, разгрузочным днем мой рацион не назовешь. Но и за полноценное питание его уже не примешь. Если бы я отправилась в турпоездку, и у меня в гостинице оказалась такая кормежка – убила бы. И метрдотеля, и туроператора. Или… сейчас бы уже не убила. Интересно, на сколько недель удастся сохранить эту новоприобретенную благую привычку?

После десятого дня я наконец-то смогла вымыться с мылом, ожесточенно терла себя мочалкой, сняла все дурацкие наклейки со всех швов, помыла голову и вообще насладилась личной гигиеной. Проклятый корсаж и надоевшую «шапочку Мерил Стрип» запихала на верхнюю полку шкафа. Все, остается только ждать. Я и принялась ждать, упиваясь возможностью принимать ванну и не страдать от давящих повязок на всех «поучаствовавших в операции» частях тела.

Как же немного нужно человеку для счастья! Дня три я была совершенно счастлива.

Вероятно, настроение накатывает волнами – подъем-спад, оптимизм-пессимизм, упования-безнадега. Где-то к концу второй недели послеоперационного периода у меня началась очередная полоса депрессии. Живот и шея по-прежнему болели, особенно по утрам, пока мышцы не разогреты. Комки и уплотнения под кожей достигли просто деревянной твердости – казалось, они никогда не сойдут. И значит, я обречена вечно прятаться в квартире, скрывая последствия своего опрометчивого поступка.

Минимальные улучшения совершенно не вдохновляли. Каждое утро я с тоской смотрела на «автомобильную камеру», выступающую на моем некогда толстом, округлом, но все-таки ровном, а не рифленом животе. И на подбородке – те же шишки, которые, похоже, никогда не разгладятся. Тем не менее глаза говорили одно, а сантиметр – другое. Отеки и опухоли спадали, хотя и не слишком быстро. И я успокоилась. Перестала сетовать на докторов-мошенников, на свои упрямые телеса и на свою глупую голову. Ждать, так ждать. Упрусь рогом и буду терпеть. Еще пару недель, как минимум.

Надо пореже вертеться перед зеркалом. Лучше заниматься другими делами, а дней через десять… нет, через двадцать – для верности – ка-ак взглянуть на свой новый образ! Ка-ак вздохнуть полной грудью! Ка-ак поверить в себя!

Ну, в общем, все кончилось хорошо. Не как в Голливуде, с семисекундным поцелуем на фоне заката под победную музыку, но ХА-РА-ШО. Я получила то, что хотела, а все назидательные тетки получили по мозгам! И разнесли неодобрительное мнение свое о моей глупости по городам и весям. И хрен с ними, с тетками. Я все равно считаю, что я победила!

Tags: монументы на колесиках, резать к чертовой матери, уголок гуманиста, фигак!
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 26 comments